Книгу можно купить на ЛитРес.
Всего за 176 руб. Купить полную версию
Всего за 176 руб. Купить полную версию
Шрифт
Фон
«может быть твои острова обледенеют…»
может быть твои острова обледенеют
и ночью сваренной круто как необетованные земли
(манящей теплыми руками, приди, вцепись в мои бедра)
запремся на засовы от небес и от звуков
и запируем с ловкостью сладкой пиратов
(как будто не знаем,
что прирасти друг к другу можно робко, но пьяняще быстро)
может быть твои ледники растают
и в созревающей по берегам черничной прохладе
(мы будем чуткими как коты, встав в боевые позы)
вслед за тонкой оплетенной синими жилками нитью
в тебя я отыщу выход к морю
В аэропорт
ты как бы едешь в аэропорт забрать меня
но в действительности ловишь такси и едешь лишь обратно
курит шофер и дым бьется в лобовое словно в аквариуме
голос не живет в телефоне живет в парковочной карте
как бы в аэропорт
но обратно (америка становится островом) сжалось в кулак
(освежитель воздуха в джунглях фуры свой выкинул флаг)
пальцы в угле кто-то рисует ту птицу из стихов g. a.
«алкоголи» высохли
(поля свились в свиток)
тушь выплескивается тебе на колени
никто никогда не пел про мужские колени
это еще больше страха еще больше цунами
но в воздухе сами думаются такие думы
километры
вертикальны
между нами
Февральское
феврали всегда чудовищны,
как-то раз написал мне один знакомый
бессилие, упадок, тупик –
всё это в феврале
давнишний вечер, цесис, вокзал, ожидание рижского поезда
лампы в ветвях рисуют мокрые призрачные гало
слякоть, нагота, туман повсюду
февраль повсюду
я думаю об улицах детства
открытых, пустынных, чистых
я думаю о февралях детства
морозных, искристых, хрупких
обо всем этом я думаю одним июньским полднем
ах, многоцветие бытия, ах, белое золото солнца
закадровый гул моря, рдеющая нежность пляжа
и серебристая линия горизонта целует глаза
и новая садовая мебель пахнет тиком и лаком
и свежескошен газон
и под рукой кофе, ваниль, вино
всё это пронизано и пропитано светом
однако зенит по-прежнему возвращает мысли – к надиру
к трудному, печальному, невнятному, неизведанному
к изначальности, к судьбоносным стыдливым случайностям
// к февралю, мороку, мраку, тяжести, вязкости
я не хвастаюсь: прожито, хожено, сужено, ряжено
намечены маршруты средь городов и людей. четкие ясные тропы
надежные, исполненные уверенности
но рижский февраль неизменно сыр. но рижский февраль
неизменно трагичен:
исполнен ошибок, опасностей. он пробирает человека
насквозь – вплоть
до треснувших костей, хрустнувших хрящей, промозглых печенок
он сминает, прожевывает, плюет
«В наш фонтан набросали ценнейших денег…»
В наш фонтан набросали ценнейших денег,
потускневшие статуи все зазолотились,
парковый ильм стучит в небесные окна
и люди вокруг надевают более яркие маски,
но у дымки под липами
всё еще чудесное лицо твое
и у вечернего одиночества всё еще
лицо твое злое.
«любой из дней. сидела в снегу…»
любой из дней. сидела в снегу.
как кожа. как тесто
крючит пальцы. солнце затекло.
женщины. одна. две
три-четыре.
мороз.
одна. две
три. четыре.
обещания. низко пали.
молочные. не брошенные.
час близится. петух начеку.
женщины. без. мужчин.
пара глаз. с молотка.
три вселенных.
четыре вечера.
дождь. последнее слово.
первый корень. росток. побег.
женщины в снегу.
раз. едва. три.
«снаружи ультрамарин…»
снаружи ультрамарин
если включить электричество
рябь приглушенных сигналов
похоже каждый уикенд снег
сумерки час за часом
проявят мои черты квазимодо
живу как играю в прятки
ибо смерть это обнаженность
в окне нагота зари
разбуженные лавины
мы их изнанка
целуй меня своим рыбьим ртом
крой крылами ветряных мельниц
«все стало иным с того дня…»
все стало иным с того дня
когда мы стерли своими руками
все образы и облики мира
сделавшись больше нежели сильнее нежели просто
лица руки и плечи
наши дыхания тончайшими линиями
лепят в воздухе вечера наново –
величественных и благородных птиц
их крылья над нами
их голоса – южный ветер
испанку, танцующую пламя
ее зеркала –
наши глаза
глубокий и нежный мех леса готовый встретить
наши тела
Шрифт
Фон