Мерк не раз пытался уговорить Анноат оставить опасные вылазки и обосноваться в городе, но та лишь отрицательно качала головой. В нее словно вселился какой-то демон, постоянно требовавший крови. Едва вернувшись из очередного похода и наскоро обласкав подрастающих близняшек, испуганно сторонившихся дочерна загоревшей и увешанной оружием женщины, Анноат тут же начинала собираться в новую вылазку. Она оживала только за городом, где из-за каждого куста можно было ожидать укуса черноперой стрелы с бритвенным наконечником или нападения какого-нибудь жуткого создания, привидеться которое могло разве что в кошмарном сне. Мерк повсюду следовал за этой загадочной женщиной, поначалу даже себе самому боясь признаться, что это та, единственная, навсегда покорившая его сердце. Он жил ради редкой улыбки, что вспыхивала как солнце на ее обычно хмуро-угрюмом лице. Вот только улыбалась Анноат чаще всего при появлении на горизонте орка или иного выродка Тьмы. Мерк в глубине души понимал, что так не может долго продолжаться. Анноат явно играла со смертью, и рано или поздно костлявая дама с косой должна была выиграть. Но, к его изумлению, они возвращались целыми и невредимыми из таких передряг, что их рассказам не верили даже старые воины, не раз встречавшиеся со смертью и сумевшие ценой невероятных усилий отстоять в такой встрече жизнь. Воины же отряда Мерка давно считали Анноат своим живым талисманом. И если она шла на какую-нибудь операцию, без колебаний следовали за ней. Раз Анноат с ними, значит, ничего страшного не случится. А страшным на войне бывает только одно – смерть.
Где-то на четвертом году знакомства и непрерывных боев Мерк наконец осмелился и признался Анноат в своем чувстве.
– Бедный ты мой бедный! – Женщина с жалостью взглянула на сидящего рядом с ней кобольда и взъерошила начавшую седеть гриву волос Мерка. Потом она отвернулась и долго глядела в сторону чуть тлевшей искорки костра в низине, у которого стоял, опершись на копье, часовой.
Мерк специально таким образом распределил несение дежурств, что оказался в одном секрете с Анноат. Они в тот раз ходили далеко на юг, чтобы узнать, уцелели ли кобольды, начинавшие строительство Майдана еще до нашествия нечисти. Леса скоро закончились, пошли степи с мелкими и редкими перелесками. Место для ночлега каждый раз приходилось выбирать с особой тщательностью, используя любую низину, чтобы пламя костра не было видно в ночи. А на близлежащем холме всегда выставлялся секрет. Больше даже из-за опасения неожиданного набега уже появлявшихся в этих местах степняков, а не нечисти. Последняя попадалась, кстати, чем дальше на юг, тем меньше. Вот на таком-то холме и находились Мерк и Анноат, когда кобольд наконец решился открыться женщине.
Внезапно Анноат повернулась к кобольду и, протянув руку, произнесла чуть охрипшим голосом:
– Иди ко мне.
Фил. Мезозой
Я лежал, бездумно созерцая пронзительно синее небо, по которому плыли редкие и такие безобидные пухлые белые облака. На перистый лист то ли плауна, то ли хвоща – всегда путался в палеонтологических тонкостях, которые нам читали на первом году обучения, – приземлилась большая, не менее полуметра изумрудная стрекоза. Эта вымершая бог знает сколько миллионов лет назад хищница, видимо, приняла меня за свою законную добычу. Правда, судя по ее поведению, пока еще не определилась: жрать или немного подождать.