Он повернулся, наткнулся на стул и нетвердым шагом направился в сторону туалетов.
– Несимпатичный тип, – сухо заметил Костон. – Сожалею.
Уайетт поднял упавший стул.
– Я думал, что вы журналист-международник, – сказал он.
– Вообще-то да, – ответил Костон. – Но пару лет тому назад я помогал редакции с местным материалом. Тогда много было больных гриппом. – Он улыбнулся. – Я не литературный критик. И я написал статью о нем как о человеке, не как о писателе. Доусону она абсолютно не понравилась.
– А мне Доусон абсолютно не нравится, – сказал Хансен. – Вздорный американец.
– Самое смешное, – сказал Костон, – что он хороший писатель. Мне вообще-то нравится, как он пишет. И критики его высоко ценят. Хуже другое. Он свято верит в то, что мантия папы Хемингуэя покроет его плечи, а мне кажется, он ему не по плечу.
Уайетт тихо спросил Джули:
– Он сильно досаждал тебе во время рейса?
– Стюардесс учат тому, чтобы они присматривали только за собой, – ответила она шутливо, но он заметил, что она при этом не улыбнулась.
Происшествие явно подействовало на всех. Джули больше не захотела танцевать, и они покинули клуб довольно рано. Уайетт подвез Джули и Костона к «Империалу», и они с Хансеном отправились на базу.
Но по дороге, около площади Черной Свободы им пришлось задержаться. Колонна военных грузовиков преградила им путь. За ней промаршировал батальон пехоты. Солдаты изнывали под тяжестью амуниции, их черные лица лоснились от пота и в свете уличных фонарей сверкали, как хорошо начищенные ботинки.
– Что-то сегодня неспокойно, – сказал Хансен. – Ребята в полной выкладке. Жди каких-нибудь событий.
Уайетт осмотрелся.
Большая площадь, обычно запруженная народом даже в такое время, была теперь совершенно пуста. Лишь кое-где виднелась группа полицейских и людей, одетых в штатское – агентов тайной полиции Серрюрье. Обычная здесь веселая разноголосица толпы сменилась мерным стуком солдатских ботинок. Все кафе и ресторанчики были закрыты, окна их зашторены, и площадь выглядела темной и угрюмой.
– Да, что-то происходит, – согласился он. – Такое уже было полгода назад. Я так и не понял, почему.
– Серрюрье – довольно нервный тип, – заметил Хансен. – Боится собственной тени. Говорят, что он больше года уже не вылезает из президентского дворца.
– Видимо, у него новый кошмар.
Колонна марширующих кончилась, и Уайетт, выжав сцепление, повел машину вокруг площади мимо напыщенно-героической бронзовой статуи Серрюрье и выехал на дорогу, ведущую к базе. Всю дорогу до мыса Саррат он думал о Джули, о странном ее поведении.
Думал он и о Мейбл.
Глава 2
I
Костон на следующий день поднялся рано и после обычного гостиничного завтрака, посмотрев в записной книжке пару адресов, вышел в город. Он вернулся в «Империал» задумчивым и рассеянным, так что когда они ехали на мыс Саррат в нанятом им автомобиле, разговора не получилось. У ворот базы их остановили, но после разговора по телефону дежурный дал знак матросу, и тот проводил их до кабинета Уайетта.
Джули с любопытством рассматривала таблицы на стенах, старенький стол и поцарапанные стулья.
– Вы тут не роскошествуете, – заметила она.
– Это просто рабочий кабинет, – сказал Уайетт. – Присаживайтесь.
Костон уставился на таблицы с выражением некоторого скепсиса на лице.
– Меня поражают эти ученые, – сказал он. – Они всегда говорят о простых вещах так, что мы, простые смертные, ни черта не можем понять.
Уайетт рассмеялся, но ответил серьезно.
– Дело обстоит как раз наоборот. Наша задача – упростить то, что на самом деле невероятно сложно.
– Да уж, постарайтесь, пожалуйста, подбирать слова попроще, – попросил Костон. – Я слышал, что вы недавно летали на личную встречу с ураганом.