- Сергей, - говорю я так, словно и думать забыл о пуговичной лихорадке, - что это за безобразие, почему у Лобова такой неаккуратный вид? Где у него пуговицы?
- Говорит, потерял.
- Зайди ко мне после обеда.
После обеда Стеклов заходит в кабинет и говорит мне то, что я и сам превосходно понимаю:
- Семен Афанасьевич, так ведь это Репин его изводит. Я вам верно говорю. У меня уж с ним был разговор, да он как отвечает? Он такую привычку имеет: "Не пойман - не вор".
Однако случилось так, что мой невидимый противник просчитался и неожиданно для себя помог мне.
В один прекрасный день на поверке я увидел, что Лобов стоит в какой-то странной позе, накрепко прижав руки к бокам и боясь пошевельнуться. Так же странно, неловко он двинулся в столовую - он не шагал, а семенил. И тут меня осенило: да ведь он проиграл последние свои пуговицы, с него штаны спадают!
Зайдя из столовой к себе, я застал там Васю.
- Галина Константиновна! - говорил он умоляюще. - Вы мне дайте две пуговицы. Я сам пришью, вы только дайте!
Галя открыла было рабочую шкатулку.
- Постой! - сказал я. - Пускай Лобов отыщет свои пуговицы. Они у него есть, пускай поищет хорошенько.
Что долго рассказывать - он оставался в таком виде до самого вечера. Сперва он ходил, поддерживая штаны руками; потом, работая в мастерской, подвязал их каким-то обрывком веревки, но они то и дело сползали. Вася уже никого ни о чем не смел просить и так глубоко погрузился в пучину отчаяния, что виднелась одна только макушка.
За ужином встал с места Сергей Стеклов:
- Семен Афанасьевич! Всем отрядом ваш просим: разрешите пришить Лобову пуговицы. Он больше не будет!
- Ручаетесь?
- Ручаемся.
Антон Семенович в таких случаях спрашивал: "Чем вы ручаетесь?" Спросил и я:
- Чем ручаетесь?
- Головой! - последовал неожиданный ответ.
И я этим ответом удовлетворился, хотя, по правде сказать, ручательство было очень неопределенное.
14. "ОХ, УЖ ЭТОТ ГЛЕБОВ!"
В те первые дни я был как человек, который учится грамоте. Вот непонятные крючки и закорючки превратились в буквы, потом слились в слоги, в слова - и немая страница заговорила, наполнилась живым и доступным смыслом: ты научился читать.
Сначала все ребята были толпой. Я знал в лицо командиров, знал квадратного Володина, долговязого Плетнева, синеглазого Разумова, уверенного Подсолнушкина, знал Петьку и его приятеля Леню - застенчивого, с раскосыми глазами, похожего на зайчонка. Что-то, какие-то разрозненные мелочи я узнал почти обо всех в первые же дни. И все-таки ребята оставались для меня толпой, и я понимал: настоящее начнется только тогда, когда Плетнев перестанет быть просто долговязым, а Володин - квадратным. Когда не эти внешние признаки будут приходить мне в голову при мысли о каждом.
Постепенно, день за днем, ребята становились для меня яснее.
Стеклов руководил своим отрядом спокойно, ровно. Он был самый старший, все остальные ребята в отряде года на четыре моложе, в том числе и младший Стеклов, Павлуша, похожий на брата и лицом и характером. Верный правилу, существовавшему и в колонии имени Горького и в коммуне имени Дзержинского, я не стал спрашивать, как братья очутились в детском доме. Но почему они попали именно в дом для трудных - вот это было непостижимо. Оба спокойные, уравновешенные, они безоговорочно и с одобрением приняли новые порядки, заведенные в Березовой поляне. В их спокойствии не было равнодушия, а был ровный и уверенный душевный подъем. Так надо - так и сделаем, и выйдет ладно, словно говорили они всем своим видом. Мальчики в отряде Сергея младшие в нашем доме - слушались его охотно и без возражений. Все, кроме Глебова. Если бы не Глебов, жизнь у Стеклова была бы совсем простая - с остальными он справлялся без хлопот, шутя. Характер у него был какой-то очень домашний.