Почти все пострадавшие отыскали в пуговичной куче свои пуговицы и тотчас стали пришивать их к своим штанам и рубашкам.
И все-таки игра продолжалась - в этом не было никакого сомнения, - но теперь уже "втихую", тайно.
Петька громко выражал готовность "провалиться на этом самом месте" в доказательство того, что он о пуговицах и думать позабыл. Павлуша клялся в том же. Им я, пожалуй, верил. Но Лобов прятал от меня глаза, и я подозревал, что пуговичная лихорадка еще не оставила его.
И вот... пострадал плащ Алексея Александровича.
Я не знал, куда деваться от позора. Зимин старался как мог смягчить положение и только приговаривал:
- Ничего, ничего... Вот жена, правда, рассердится, она на днях только пришила новые... Ну, да не беда!
Он и слышать не хотел ни о каких расследованиях ("потом, потом выясните") и уехал, запахнув плащ поплотнее и кое-как придерживая его локтем.
Проводив Зимина, я мрачнее тучи прошагал в столовую, где завтракали ребята, и, кратко изложив суть-дела, спросил:
- Кто?
Конечно, все молчали.
- Кизимов, ты?
Петька вскочил, как ошпаренный:
- Семен Афанасьевич! Да чтоб мне провалиться!!
- Стеклов?
- Что вы, Семен Афанасьевич! - Павлуша выразительно и с достоинством, совсем как старший брат, пожимает плечами.
Называю одного за другим еще нескольких "пуговичников". Все с негодованием уверяют, что непричастны к этому темному делу.
- Лобов! - говорю я.
Лобов встает такой красный, что в этом румянце исчезли все его веснушки.
- Поди сюда.
Он подходит. Ноги у него заплетаются.
- Выверни карманы.
Он стоит неподвижно - малорослое изваяние с красным и жалким лицом.
- Выверни карманы, - повторяю я.
Он медленно погружает руку в карман и вытаскивает горсть серых блестящих пуговиц - тех самых...
- Приехал к нам наш гость, Алексей Александрович, - говорю я, глядя на белобрысую макушку и багровые уши - больше мне ничего не видно, так низко опустил Лобов свою повинную голову, - он о нас заботится, думает, а мы его так угостили! Хорошо, нечего сказать! Ты давая честное слово не играть в пуговицы?
В минуты волнения Вася Лобов забывает все уроки Екатерины Ивановны и сильнее обычного шепелявит и путает согласные. И сейчас я с трудом разбираю, скорее догадываюсь, когда он отвечает почти шепотом:
- Давал...
- Значит, для тебя честное слово - это так, ничего? Раз плюнуть. Так, выходит?
Он молчит, не поднимая головы.
- Ну, спасибо тебе, Лобов!
Сознаюсь: больше всего мне хотелось взять ножницы и срезать все пуговицы с его одежды, в том числе и те, на которых держались его штаны. Но я не сделал этого. Я представил себе, как он побежит, поддерживая спадающие штаны, увидел злорадную усмешку Репина, услышал хохот Глебова... И почувствовал: нельзя. Злосчастная буханка многому меня научила.
- Как мы с ним поступим? - спросил я ребят.
Молчание. Неясный гул голосов. Снова молчание.
- Поставить на месяц на самую грязную работу! - разобрал я.
Но разве Лобов перестанет играть в пуговицы, если ему придется вне очереди мыть уборную?
Я поговорил с Лобовым по душам, он снова поклялся мне, что о пуговицах забудет.
Но кто-то мешал нам упорно, настойчиво, изобретательно - и не прямо, а через подставных лиц. Злополучный Вася Лобов, несомненно, продолжал играть и, несомненно, не по своей воле. Был это характер мягкий, податливый, и притом мальчишка был привязан к своему командиру Стеклову и, конечно, не хотел его подводить. Но я знал: он играет. Знал потому, что он не смотрел в глаза, сворачивал с дороги, встречаясь со мной. Я видел: вот не хватает пуговицы у ворота. Вот уже и средней пуговицы на рубашке нет, нету на правом кармане, завтра не будет и на левом.