И, не стараясь задумываться над этим, я все же невольно представлял себе: в недавнем прошлом у Стекловых была, должно быть, большая, ладная семья, разумно построенный быт, которым незаметно управляла добрая, но твердая материнская рука. Кто знает, что случилось потом. Но недаром, когда его ребята умывались, Сергей не ленился приглядеть за каждым.
- А уши-то? - терпеливо, не повышая голоса, напоминал он. - А ты почему руки насухо не вытер? Хочешь, чтобы цыпки пошли?
Вечером, когда ребята укладывались, он в последний раз обходил спальню, точно неугомонная нянька: одному подоткнет одеяло, другому поправит подушку. За столом он спрашивал самого маленького, Леню Петрова:
- Ты что не ешь? Может, живот болит?
А заметив, что Егор, сидя перед опустевшей тарелкой, горестно облизывает ложку, говорил дежурному:
- Подбавь-ка ему...
Он чувствовал себя отцом семейства и умел замечать все перемены в настроении своих ребят. А его забота о хозяйственном благополучии отряда подчас доходила до смешного: он ревниво следил, чтоб его спальню не обидели, всячески старался урвать для своих то, что получше. Жуков раз даже сказал сердито:
- Да брось ты эти свои кулацкие замашки!
И если "кулацкие замашки" Сергея Стеклова не вызывали порой неприятного чувства, то потому, что было ясно: думает он не о себе, не для себя старается.
Когда были изготовлены первые тумбочки, Сергей стал добиваться, чтобы они попали именно к нему, в четвертый отряд.
- Потому что у меня самые маленькие. Их к порядку надо приучать. Сколько тебе и сколько им? - с жаром говорил он Королю. - Тебе четырнадцать скоро, а у меня, кроме Глебова, одни малыши.
- Да подавись ты этими тумбочками! - огрызнулся Король. - Даже противно. Много ты со своими дошкольниками наработал? А теперь подавай тебе в первую очередь!
- Не мне, а им, - не обижаясь, настаивал Сергей. - Можешь ты это понять?
Он действительно поставил тумбочки самым младшим, а себе - много позже, когда тумбочек у нас было уже вдоволь.
- Верхняя полка тебе, а нижняя тебе, - наставлял он Леню Петрова и Павлушку, кровати которых стояли рядом. - Чтоб было чисто. Буду проверять. Никакого барахла не класть: рогатка, там, камушки, перья петушиные... Знаю я вас! Выкину беспощадно.
- Квохчешь ты над своими цыплятами, как наседка! - сказал как-то Сергею Король, щуря желтые глаза.
Сергей, усмехнувшись, махнул рукой. Он не обиделся. Впрочем, Король сказал это без ехидства. Я знал: он и сам с добрым любопытством относится к маленьким и, может быть, даже в глубине души сочувствует Сергею.
Все, что происходит в отряде, заботит Сергея ежечасно, неотступно.
- Семен Афанасьевич, - тревожно говорит он, - не знаю я, что делать: Глебов-то на кровати не спит!
- Как так? А где же он спит?
- Под кроватью...
Ох, уж этот Глебов! Стеклов воюет с ним с утра до вечера. Он самый непокорный и нерадивый, самый вздорный во всем четвертом отряде. Ни одного пустячного дела он не выполнит без пререканий. Он кричит, что ему всегда поручают наиболее трудную и неприятную работу. Он торгуется и ноет. Он самоуверен до наглости и до смешного беспомощен.
Когда наступает вечер, Глебов, как и все, укладывается в постель. Но утро неизменно застает его под кроватью. Ребята пытались проследить, когда же он туда сползает, но ни у кого, в том числе и у Сергея, который больше всех уставал за день, не хватало терпения дождаться. Глебов засыпал первый, мгновенно, и всякий раз казалось, что теперь уж фокус не повторится. И каждую ночь он повторялся.
Прежде я этого не знал: в ту памятную ночь, которую Глебов провел у меня на диване, я спал в соседней комнате, а утром застал его уже на ногах.
Стеклов, спокойный и уравновешенный, терпеть не может Глебова. Пожалуй, Глебов единственный во всем доме способен вывести его из себя.