За спиною мистресс Галль между тем сильно распространялась молва, что незнакомец преступник, скрывающийся от глаз правосудия, и костюм его объяснялся желанием сбить с толку полицию. Мысль эта впервые зародилась в мозгу мистера Тедди Генфрея. С середины и до конца февраля не было, однако, слышно ни о каком замечательном преступлении. Мистер Гульд, временно исполнявший должность ассистента в национальной школе, развил и дополнил эту теорию: незнакомец, по его мнению, был просто переодетый анархист, изготовлявший взрывчатые вещества; и мистер Гульд решил заняться тайным расследованием этого дела, насколько позволит время. Расследование, ограничившееся тем, что он пристально смотрел на незнакомца при встречах с ним и задавал по поводу его замысловатые вопросы людям, которые и в глаза его не видывали, - не открыло ничего.
Другая партия придерживалась гипотезы мистера Фиренсайда насчет пестроты незнакомца, развивая ее в различных направлениях. Сайлас Дурган, например, выразил убеждение, что "вздумай он показываться на ярмарках - мигом собрал бы целую прорву денег", а так как Сайлас смыслил кое-что в богословии, то и сравнивал приезжего с человеком, у которого был единый талант. Существовало и еще толкование, объяснявшее все дело, просто-напросто, сумасшествием незнакомца; эта теория имела одно преимущество: она разом разрешала все недоумения. Между названными выше группами стояли еще люди, сомневавшиеся и допускавшие компромиссы. Народ в Суффольке вовсе не суеверен, и только после событий в начале апреля мысль о сверхъестественном зародилась в некоторых головах; да и то ее допускали и выражали втихомолку исключительно одне женщины.
Но что бы ни думали о приезжем обитатели Айпинга, антипатии к нему разделилась всеми. Его раздражительность, может быть, и понятная для столичного жителя, занимающегося умственным трудом, ставила втупик простодушных туземцев. Неистовые жесты, которые им случалось иногда подсмотреть; стремительность походки, когда кто-нибудь натыкался на приезжего, мчавшегося в глухую полночь по самым пустынным перекресткам; бесчеловечное сопротивление всяким заискиваниям любопытных; любовь к сумраку, выражавшаяся в опущенных шторах, затворенных дверях, потушенных свечах и лампах, - все это были вещи, которые трудно было допустить. Многие сторонились при встречах с незнакомцем в деревне, а юные юмористы поднимали за его спиной воротники, опускали поля шляп и нервным шагом шли за ним вслед, подражая его загадочному поведению. В то время была в ходу песня, которая называлась "Оборотень". Мисс Сатчель пела ее в школьном концерт - на лампадки в церковь - и после этого, как только встречались двое или трое обитателей деревушки, и появлялся незнакомец, кто-нибудь непременно начинал насвистывать в мажорном ли или в мажорном тоне, куплет из песни. Опоздавшие спать ребятишки кричали ему вслед: "Оборотень!" - и удирали в неистовом восторге.
Косс, деревенский лекарь, сгорал от любопытства. Бинты возбуждали в нем профессиональный интерес, слухи о тысяче и одном пузырьке - завистливое удивление. Весь апрель и весь май он выискивал случая поговорить с приезжим, а около Троицына дня окончательно потерял терпение и пустил в ход подписной лист дли сбора пожертвований на сестру милосердия. Оказалось, к его удивлению, что мистресс Галль не знает имени своего жильца.
- Называть-то он себя называл, - объяснила мистресс Галль с полным пренебрежением к истине, - да я, правду сказать, не расслышала.
Она боялась, что не знать имени своего постояльца может показаться с ее стороны уж очень глупо.
Косс постучался в двери гостиной и вошел. Изнутри явственно послышалось ругательство.
- Простите, что вторгаюсь к вам, - сказал Косс.
Дверь затворилась, и остального разговора мистресс Галль не слыхала.
В последующие десять минут до нее доносился неопределенный говор, затем крик удивления, топот, грохот упавшего стула, хохот, похожий на лай, быстрые шаги к двери, и появился Косс, совершенно бледный, выпученными глазами оглядывавшийся через плечо. Он не затворил за собою двери, не глядя на мистресс Галл прошел через залу, сошел с крыльца, и она услышали его торопливо удалявшиеся по дороге шаги. Шапку он нес в руках. Мистресс Галль стояла за прилавком и смотрела в отворенную дверь приемной. До нее донеслись тихий смех приезжего и его шаги через комнату. Потом дверь захлопнулась, и все смолкло.
Мистер Косс пошел вверх по деревенской улице, прямо к священнику Бонтингу.
- Не сумасшедший ли я? - начал он без всяких предисловий, входя в убогий и тесный кабинет мистера Бойтинга. - Не похож ли я с виду на помешанного?
- Что случилось? - спросил священник, кладя аммонитовое пресс-папье на разрозненные листы своей будущей проповеди.
- Этот господин в гостинице…
- Ну?
- Дайте выпить чего-нибудь, сказал Косс и сел.
Когда нервы его несколько успокоились благодаря стакану дешевенького хереса, - единственного напитка, находившегося в распоряжении добрейшего священника, - Косс рассказал о своем свидании с приезжим.
- Вхожу это я, - начал он прерывающимся голосом, - и прошу подписать на сестру, а он, как я пошел, сунул руки в карманы и грохнулся в кресло. Засопел. Так и так говорю: "слышал, что вы интересуетесь наукой". "Да", - говорит и опять засопел. Все время сопел, - должно быть, подцепил где-нибудь здоровенный насморк, и немудрено, коли так кутается. Я стал рассуждать насчет сестры, а сам гляжу во все глаза. Сткляни разные, химические снадобья всюду, весы, пробирки, пузырьки и запах ночных фиалок. "Подпишитесь?" - спрашиваю. "Подумаю", - говорит. Тут я и брякни прямо: "Занимаетесь исследованиями?" Говорит: "Да". - "И что ж, - спрашиваю, - очень мешкотно ваше теперешнее исследование?". Насупялся. "Чорт его знает, какое мешкотное", - говорит. "Да неужели?" - говорю. Тут как прорвет его, точно пробка из бутылки выпалила! В нем это, знаете, и так накипело, а от моих слов совсем через край пошло. И рассказал он мне свою печаль: получил он от кого-то рецепт, драгоценнейший рецепт, которого он мне не сказал. "Медицинский?" - "Убирайтесь к чорту! - говорит, - К чему это вы подбираетесь?" Я извинился. Тут он опять засопел, откашлялся с достоинством и продолжал. Стал он читать рецепт. Пять ингредиентов, положил на стол, отвернулся, а тут как раз ветер из окна подхватил бумагу. Зашуршала, полетела. А работал-то он в комнате с камином. Не успел оглянуться, в рецепт-то в камине. Загорелся и вылетел в трубу. Он бросился к камину, - а уж рецепта и след простыл Вот оно что. И как раз в эту минуту для большего эффекта и махни он рукой…
- Ну так что же?
- Ничего. Руки-то не было, пустой рукав. Господи Иисусе Христе, подумал я, совсем калека! Наверное у него есть пробковая рука, да снял он ее пока. А все-таки, думаю себе, чудно что-то. Ну как, черт возьми, мог рукав держаться открытым и подниматься, коли в нем ничего не было? А в нем ничего не было, это я вам верно говорю. Пустой до самого сгиба. Я видел его внутри до самого локтя, и в маленькую дырочку на материи проходил свет. "Господи Боже мой!" - воскликнул я. Он вдруг остановился и выпучил свои огромные буркалы сначала на меня, потом на рукав.
- Ну?
- Ну и ничего. Ни слова не сказал, только поглядел и поскорее сунул опят рукав в карман. "Так вот, я говорил, что рецепт-то сгорел, не так ли?" - он вопросительно кашлянул. "Каким образом, чорт возьми, можете вы двигать пустым рукавом?" - спросил я. "Пустым рукавом?" - "Да, пустым рукавом". - "Так это, по-вашему, пустой рукав? Вы видели, что он пустой?" Он вдруг встал и отошел от меня. Я тоже встал. Он сделал ко мне шага три, очень медленно, остановился перед моим носом и засопел сердито. Я не сробел, хот этот забинтованный его набалдашник и наглазники, тихонько на меня надвигавшиеся, могли бы хоть на кого нагнать тоску. "Вы говорите, что это пустой рукав?" - "Конечно". Он все глазел на меня и молчал. Потом тихонько вынул рукав из кармана и протянул его ко мне, как будто хотел показать еще раз. И делал он это все медленно, премедленно. Я взглянул. Казалось прошла целая вечность. "Ну, что ж, - сказал я, наконец, прочищая горло, - пустой и есть". Что-нибудь нужно было сказать. Мне начинало становиться жутко… Я видел весь рукав внутри, во всю его длину. Он протягивал его ко мне тихо, тихо, - вот так, - пока обшлаг не очутился всего вершков на шесть от моего лица. Чудная это штука видеть, как лезет на тебя таким манером пустой рукав! И тут…
- Ну?
- Что-то такое, по ощущению, точь-в-точь большой и указательный палец, - ущипнуло меня за нос.
Бонтинг захохотал.
- Да ведь там не было ничего! - возопил Косс, почти до крика возвышая голос на "ничего". - Хорошо вам смеяться, а я, по правде сказать, так был поражен, что изо всей мочи хватил его по обшлагу, да и давай Бог ноги!
Косс замолчал. В искренности его ужаса не было никакого сомнения. Он беспомощно отвернулся и выпил второй стакан плохенького хереса милейшаго священника.
- Когда я хватил его по обшлагу, ощущение было точь-в-точь такое, будто я ударял по руке. А руки-то ведь не было! Ни тени никакой руки!
Мистер Бонтинг задумался и подозрительно взглянул на Косса.
- История очень замечательная, - сказал он с глубокомысленным и сериозным видом и продолжал внушительно и проникновенно: - История, действительно, в высшей степени любопытная!