39
Очень долго не начинали общую биологию. То есть, в расписании она значилась, но её упорно заменяли математикой, которой я и так уже был сыт по горло.
Собственно, по биологии я не очень тосковал (чт¥ мне эти пестики и тычинки?), но ее постоянные замены нервировали.
И вот наконец час биологии настал.
Явился Иванов, сухой скороговоркой информировал меня, что занимаемся теперь по полной программе, без отклонения.
- Начнем с орнитологии, - сказал он. - Вести ее буду я.
Прозвучало это торжественно:
"Командовать парадом буду я".
Я еще не видел нашего директора за учительской кафедрой, и, надо сказать, наставник Иванов меня не разочаровал.
Начал он с цитаты из ветхозаветного стишка:
- "Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда". Как там дальше, не помнишь? "Замечательно порхает, то отсюда, то сюда". Не так? Ладно. Это не имеет значения. Вот уж несусветная глупость, помноженная на высокомерие. Кто не знает труда? Это птица не знает труда? Да вся жизнь ее в полёте, а полёт - это неустанный и непрерывный труд. А что мы знаем о заботах, которые наполняют маленькую, но очень ёмкую птичью головку, теснят хрупкую и в то же время очень прочную птичью грудь?
Уроки Иванова - это были даже не уроки, а восторженные гимны летающим тварям: какие они умные, какие красивые.
- Жемчужины мироздания, совершенные создания природы!
Приятной неожиданностью для меня оказался экран, скрывавшийся за одною из зеленых пластиковых панелей.
И видеозаписи у Иванова (из серии "Птицы Земли") оказались первоклассные.
Дух занимало от восторга, когда на экране шириной в полстены с глади зеленой лагуны взлетала стая фламинго.
Слушать Иванова было одно удовольствие.
- Есть вещи, которые человек, увы, никогда не сумеет делать. Например, нести яйца. Это наилучший способ самовоспроизведения, какой когда-либо придумала природа. Класть яйца - это так удобно, так гигиенично, так красиво…
И часов, наверно, восемь упоенно рассказывал про откладывание и высиживание яиц.
Как-то раз я спросил Олега, проходит ли он орнитологию.
Олег хмыкнул.
- Что, достали птички? Ничего не поделаешь: в нашей школе это главный предмет.
- Почему? - удивился я.
- Чудак, шуток не понимаешь, - снисходительно ответил стриженый. - Кто у нас директор школы? Иванов. А какое у него хобби? Орнитология. Наставник Иванов сел на своего любимого конька и слезет не скоро. Ничего, потерпи. Доберетесь до рептилий - на них и расслабишься.
40
Спецкурс Петрова меня расстраивал: по моему мнению, мы просто топтались на месте. Автогенка мне надоела: я уже научился сосредоточиваться, держать мысль, убрал запретительную перебивку, свободно снимал напряжение, - словом, делал всё то, что Петров показал мне на первых уроках.
Правда, в программе появились мнемоника и эвристика.
Мнемоника мне сначала понравилась: с памятью у меня были всегда нелады.
Я добросовестно учился сортировать, группировать и запоминать информацию, выделять общие признаки, Петров меня очень хвалил.
Эвристика (искусство находить неожиданные решения) шла более туго, но кое-какие успехи тоже были.
И все-таки я до сих пор не умел ни прослушивать, ни блокироваться, ни исчезать.
Ни тем более летать.
Иными словами, никаких особенных способностей я в себе не обнаруживал, а Петрова это как будто не заботило.
Каждую ночь мне снилось, что я летаю. Эти сны отличались такой достоверностью, что по утрам у меня болели плечи, а ступни ног покалывало от ощущения высоты. Летал я не под куполом, а в каких-то пустынных краях, среди звёзд, над сверкающими скалами. Широко раскинув руки, я пар£л среди остроконечных вершин, счастливый и гордый собою, и пытался найти ответ на вопрос, который меня почему-то заботил: откуда свет? чем эти кручи и хребты так ярко освещены? Ведь небо фиолетовое, и в нем горят только звезды.
Первое время правдоподобность этих снов меня пугала, но постепенно я к ним привык.
И причина, вызывавшая эти сумасшедше радостные галлюцинации, была мне ясна: я слишком много думал о полетах, слишком завидовал Денису и Леночке, и вот моя зависть приняла формы ночных грёз.
41
Зато однокашники мои делали всё новые успехи.
Юрка Малинин, рисуясь перед девчонками, силой взгляда согнул железную вышку трамплина и тут же выпрямил.
Еще раз согнул, еще раз выпрямил - и тут она отломилась и рухнула в бассейн.
Это было зрелище.
Хорошо, что в тот момент никто не купался.
За это красноперый получил от Иванова втык и три дня возился, приводя вышку в порядок. Вручную, естественно: достать ее из воды силой взгляда Малинину было слаб¥.
Олег и Соня всё свободное время проводили на корте, играя в теннис без ракеток: они стояли на своих площадках, пристально глядя на мяч, который по направлению их взглядов носился над сеткой, выписывая немыслимые кривые.
Видимо, это было нелегкое дело: после игры Соня, бледная, с покрасневшими глазами, шла купаться, и походка у нее была неверная.
А Олегу хоть бы что: здоровый парень.
Да что там говорить: даже Черепашка моя начала понемногу летать. Точнее, не летать, а вспархивать, как куропатка, и это было ужасно смешно.
- Ой, упаду! - пищала она. - Ой, сил моих нету!
Все в школе посмеивались над ее попытками, поэтому она летала тайком, хотя Петров ей категорически это запрещал.
Рита была добрая девочка и хорошо ко мне относилась. Она пыталась мне объяснить, как это делается, но я не способен был уловить даже принцип: при словах "гравитация" и "поле" я просто терялся.
42
Черепашка и была первая, кого я прослушал.
Вечерами в комнате номер восемь мы играли с ней в прятки (если можно так назвать эту странную игру): Черепашка исчезала, а я ее искал.
Однажды я очень долго не мог ее найти и остановился посреди комнаты, глядя на потолок: последнее время она всё чаще пряталась на лету, и это меня обижало.
Вдруг я услышал какой-то гул, словно кровь застучала в ушах, и слабый хрипловатый голосок, совсем не похожий на Ритин, зашептал:
- Алёшенька, миленький, как я только жила без тебя!..
- Что ты сказала? - переспросил я от неожиданности.
- Ничего, - растерянно отозвалась Рита.
Она потеряла над собой контроль и возникла там, где чаще всего от меня пряталась: в углу за платяным шкафом.
- А разве я что-нибудь говорила? - сидя на корточках, спросила она.
- Нет, нет, мне показалось! - поспешил я ответить.
- Ты врешь! - тихо сказала Рита. - А ну вас всех! Ненормальные вы все, вот вы кто!
Вскочила и выбежала из комнаты.
А я был настолько счастлив, что чуть не пустился плясать.
- Я слышу, черт возьми! Я тоже слышу! Не такая уж я бездарность!
43
Теперь у меня была одна задача: по возможности скрыть это от толстяка Петрова.
Передо мной открывались блестящие перспективы: не зная о том, что я слышу, Петров не станет передо мной закрываться, и я его прослушаю. Первый из всех!
Посмотрим, что скажет на это краснопёрый Малинин.
Блокироваться наглухо я еще не умел, но стоп-контроль освоил довольно прилично. Задачка "не думать о белом медведе" была мне вполне по плечу. Вся трудность сводилась к тому, как скрыть прослушанные уже мысли. Раз я их принял и понял, значит и толстяк это тоже засечет.
Собственно, никаких секретов я узнавать не собирался, мне даже не приходило в голову, что желание мое некрасивое. Для меня это была просто трудная техническая задача: прослушать Петрова так, чтобы он этого не заметил.
На следующей автогенке я сидел весь как наэлектризованный.
- Что-то ты напрягаешься сегодня, - сказал мне Петров. - Слишком часто щелкаешь выключателем. Так недолго и сломаться. Ну-ка, расслабимся. Установка: "У меня теплое, спокойное, неподвижное лицо". Начинай. "У меня теплое, спокойное, неподвижное лицо. Я уверен в себе, мне ничто не грозит, я способен за себя постоять, и мне нечего тревожиться". Ну вот, опять защелкал! Что с тобой, Алёша?
А я смотрел на него с ужасом: толстяк говорил мне всё это, не шевеля губами.
Значит, я его уже прослушиваю - и он об этом знает?
- Прекрати щелкать немедленно! - рассердился Петров. - Или я уйду из класса. Что такое, на самом деле! Ну разумеется, мы с тобой давно уже не разговариваем вслух. Ровно десять уроков. Что в этом странного?
От растерянности я позабыл о перебивке и сидел с раскрытым ртом.
- Ай-яй-яй! - толстяк прокачал головой. - И ты, Брут, решил меня подслушать. А ведь подслушивать нехорошо! Разве мама тебе этого не говорила?
"Вы-то подслушиваете", - подумал я.
- С твоего ведома, милый мальчик. Ты был честно предупрежден.
Что верно, то верно.