- Конечно, можно.
- Тогда приходи. А то скучно.
- Лучше ты ко мне, - сказала Рита. - Я к мальчикам ходить не люблю.
"Вот оно как, - подумал я. - А что же ты делала в моей комнате?"
- Почему? - спросил я вслух.
- Да они сразу руки распускать начинают.
Я посмотрел на Черепашку повнимательнее. Нет, не такая уж она была невзрачная, и охотники руки распускать ей вполне могли встречаться.
Черепашка разгадала смысл моего взгляда с точностью до наоборот (как проявление обидного сомнения: "Да кому ты нужна?") и, покраснев, с вызовом добавила:
- А из своей комнаты я и выставить могу.
"Это называется: заходите, будем рады," - подумал я.
А вслух, естественно, сказал:
- Ко мне это не относится.
И сам остался доволен своим ответом. Толкуй как знаешь: то ли руки распускать не люблю, то ли выставить меня будет трудно.
Пока Черепашка обдумывала мои слова, я разглядывал своих товарищей.
Денис и Леночка уже кончили трапезничать и теперь просто сидели, глядя друг на друга. В смысле разговаривали. При этом по выражениям их лиц можно было уверенно сказать, что беседа не доставляет им радости.
Во всяком случае, рыженькая просто кипела от негодования.
- Ты еще пожалеешь об этом! - сказала она вслух.
Тряхнула зеленым гребешком, поднялась и, отпихнув ногой стул, пошла к выходу.
Белобрысый посидел, глядя ей вслед, потом перехватил мой взгляд.
- Ну, и что уставился? - надменно спросил он. - Сегодня твоя очередь мыть посуду.
Я вопросительно посмотрел на Черепашку.
- Это правда?
Сказал - и сам сообразил, что это моя очередная глупость.
Но Черепашка не засмеялась.
- Нет, неправда, - серьезно сказала она. - Это Диня так шутит.
28
После обеда я сбегал в бассейн, потом принял душ, надел спортивный костюм и отправился к Рите.
Дверь пятого номера была приоткрыта.
Черепашка сидела в кресле напротив двери и делала вид, что читает.
Строго взглянув на меня, она вставила в книгу закладочку и, закрыв, отложила в сторону. Это была "Крошка Доррит", которую я так и не смог дочитать до конца.
На Черепашке было темно-синее платье с белым пояском и белым шарфиком: в таких нарядах ходят по гостям и по театрам, но уж никак не коротают вечера в общежитии.
Комната у нее была такая же, как и у меня, только девчачья. Главным ее украшением была раздвижная ширма с цветочками, из-за которой выглядывало изголовье никелированной кровати с аккуратной горкой подушек в кружавчиках. На стенах развешаны были цветные открытки, в книжном шкафу, за стеклом, лежали вышитые салфеточки.
- Скукота здесь, однако! - сказал я, садясь рядом с ней. - Все попрятались, как тараканы, и сидят поодиночке. Хоть бы стенгазету выпускали!
- Почему поодиночке? - возразила Рита. - Они сейчас в Сониной комнате, там у них дискуссионный клуб.
- Ну, и что они обсуждают?
- Не знаю. Соберутся и молчат. Как эти… как сектанты. Я сначала ходила, а потом перестала. Какой смысл ходить, если они от меня скрывают.
- Что скрывают?
- Откуда я знаю? Соня раньше часто ко мне приходила, а теперь говорит, что со мной опасно общаться. А я не болтливая. Просто я мысли прятать не умею. Петров бился-бился со мной - и перестал.
- Зато ты исчезать умеешь.
Рита промолчала.
- Послушай, - спросил я, - а это трудно - исчезать?
- Легче легкого.
- Исчезни, пожалуйста, - попросил я.
Она взглянула на меня - и исчезла. То есть совершенно пропала, ни облачка.
Потом появилась снова.
- Высший класс! - сказал я. - А как ты это делаешь?
- Очень просто. От меня свет перестает отражаться. Проходит насквозь.
Я подумал.
- Ну ладно, это свет. А ты? Ты-то что чувствуешь?
Она засмеялась:
- Это не объяснишь. Сначала мурашки бегут, потом в голове светло становится, и всё перед глазами бледнеет. Смотрю на свои руки - а их нет.
- А часики твои?
- Об этом обязательно надо думать. Ничего нельзя позабыть. А то останется висеть в воздухе. - Она опять засмеялась. - Сперва я всё про босоножки забывала. Смотрю на них - и сама удивляюсь: как же это здесь мои пустые босоножки стоят. Хочу нагнуться, взять их и переставить, а они, оказывается, на мне.
- М-да…
Я помолчал. Все-таки хорошая она девчонка. Жаль, что похожа на Черепашку.
Тут я спохватился, взглянул на Риту - нет, прослушивать она не умела. Лицо у нее было совершенно спокойное.
- Значит, ты здесь давно… И писем с воли не получаешь…
Рита кивнула.
- А почему? Ты детдомовская?
- Нет, - сказала она и захлопала ресницами, собираясь плакать. - Папа умер, а мама жива. Только пьет очень сильно… и дерется чем попало. Всё пропила, и пальто мое зимнее, и школьное платье, и даже наш почтовый ящик…
Сказать на это было нечего, и я просто помолчал.
- А тут все такие, неблагополучные, - со вздохом проговорила Рита. - Юрка Малинин бездомный, из какой-то шайки сюда сбежал. Он был форточник у них…
- Форточник? Это как?
- Ну, в квартиры через форточку лазил, потом впускал братков, а они грабили.
- Через форточку? - не поверил я. - Здоровый такой?
- Это он уже здесь разъелся. А когда приехал - был тощий, кожа да кости. Так что вряд ли он станет письма друзьям писать. Они дорого дали бы за его теперешний адрес.
- А ты-то откуда всё это знаешь?
- Юрка сам рассказал. Он меня сперва закадрить хотел, - слегка порозовев, не без гордости сказала Рита. - Приходил ко мне каждый вечер… пока я его не выгнала.
"Ага, теперь понятно, почему этот тип так меня невзлюбил, - подумал я. - Зло берет, кишки дерет: он ведь тоже прослушивает Черепашкины мысли. Интересно бы узнать, что такого она про меня думает, что все вокруг бесятся".
- За что ж ты его? - спросил я - единственно для того, чтобы дать Черепашке еще поговорить на эту лестную для нее тему.
- Так руки же распускал, - ответила она. - Такой приставучий.
- Ну, и что ж он теперь, страдает?
- Какое там страдает! - Рита беспечально махнула рукой. - За Сонькой ухлестывает.
- А Сонька? - не удержавшись, спросил я.
Черепашка подозрительно на меня посмотрела.
- А что тебе Сонька? Зачем тебе Сонька?
- Я про письма спрашиваю, - напомнил я. - А ты про что?
- А, про письма…
И, успокоившись, Черепашка рассказала мне то, что я и без нее уже знал: что у Сони мачеха, родной отец ее сидит, и переписку ей вести тоже не с кем.
- Олег - этот точно детдомовский, круглый сирота, - продолжала Черепашка. - Больше про него я ничего сказать не могу.
- Ну, а другие?
- Дмитриенко письма получает, от брата, по-моему. Отец с матерью у него в машине досмерти разбились, родная тетка выгнала… За что - не знаю, там темная какая-то была история. То ли деньги у тетки украл, то ли дрянь какую стал курить. А может, и то, и другое… Знаешь, как бывает?
Я вообще-то не знал. Слышал, что бывает, по телику видел, а в жизни - нет. Не такая у меня была жизнь.
- Одевается он странно, - сказал я. - Здесь что, свое ателье?
- Да нет. Диня сам это делает.
- Шьет, что ли?
- Нет, делает. Хотя можно сказать, что шьет. У него хорошо получается. И мне подарил выкройку - вот этого платья.
Платье было очень славненькое и шло Черепашке, но я не стал ей этого говорить: с какой стати я буду делать комплименты общежитскому портняжке?
- А учителей здесь сколько? - спросил я.
- Трое.
- Как трое? И больше никого нет?
- Никого.
- Как же они справляются?
- Подумаешь, - беззаботно сказала Рита. - Нас ведь тоже немного.
- Это, конечно, так… А кто уборку делает?
- Никто. Мусор сам пропадает. Здесь такая энергетика.
Я совершенно растерялся.
- Так что же, значит, в школе всего-навсего десять человек?
- Десять? - переспросила Черепашка. - Почему десять?… Ах, да, правильно, десять. И что тут такого особенного?
- Да ничего… А где учителя обедают? Что-то я их в столовой не вижу.
- Я тоже. Наверно, у них своя, отдельная.
- А где они живут?
- Вон там, в голубом домике. Мы туда не ходим.
- Почему?
- Вот принялся! - Рита засмеялась. - Прямо как Олег. Он тоже, как приехал, всех вопросами изводил. Почему да почему… Теперь успокоился.