- Теперь так, - продолжал Петров. - Этим ключом ты можешь пользоваться для самоконтроля. Допустим, тебе надо ответить на вопрос…
Довольно быстро я понял, как надо обращаться с ключом, как прерывать себя в уме, как возвращаться к тому, что подумал раньше.
Мы поиграли в забавную игру: "А собственно, с чего это пришло мне в голову?"
Всё это было легко, я бы сказал - слишком легко. Может, только для начала?
- Именно для начала, - успокоил меня Петров. - Завтра я научу тебя, как избавиться от этого слова. А не то в голове будут сплошные ладушки: "ладно" да "ладно". Ну, утомился? А теперь повтори: "Удивительное дело, я совершенно не устал".
"Удивительное дело… ай, ладно!.. я совершенно не устал!" - подумал я.
Это было несложно, но до полетов под куполом еще ой как далеко!
27
В столовой после утренних уроков я увидел одарёнышей в полном комплекте.
Все были в синей форменной одежде, кроме меня и Дениса Дмитриенки. Белобрысый красовался в немыслимом кремовом блузоне с черным шейным платом, брюки на нем были тоже кремовые, сильно расклешенные. Жених да и только.
За столом рядом с ним и Леночкой Кныш сидела толстенькая девчонка с невыразительным, как будто заспанным лицом. Маленькие глазки, крохотный носишко, толстые щеки - и никакого гребня на голове: жиденькие косы двумя петельками, справа и слева. Из-за этих петелек на затылке у толстушки был некрасивый вертикальный пробор.
Как я понял, это и была та самая невидимая Ритка по прозвищу Черепашка, которой, если верить Соне Москвиной, я чем-то понравился.
Внешность Риткина меня разочаровала: лучше бы она была похожа на Соню, пусть даже с хохолком. Но - увы.
А вот на Черепашку она и в самом деле была похожа.
Если только Черепашки заплетают косы и умеют краснеть.
Увидев меня, Рита вспыхнула, как маков цвет, и низко наклонилась над тарелкой.
Белобрысый с Леной переглянулись и стали смеяться.
Ну, еще бы: девочке понравился мальчик, это же смешно до икоты.
Бедная Черепашка, она не умела блокироваться! Для одаренышей она была прозрачна, как вот этот стеклянный кувшин с водой.
Ей не помогло бы, даже если бы в эту минуту она стала невидимой: мысли не спрячешь.
Но, в конце концов, это не моя печаль: пусть учится.
Подумав так, я сосредоточился на своем меню. Сегодня мне была желательна холодная гречневая каша с молоком. И молочный опять-таки кисель.
Всё это я обнаружил в глубинах никелированного прилавка - и почувствовал себя увереннее: ничего, потихоньку освоимся.
Соня Москвина сидела с двумя переростками, которых я тоже видел впервые.
Один из них, широкоплечий, с ярко-синими глазами и наголо остриженной головой, беззастенчиво меня разглядывал. Перед ним на столе было пусто: видимо, уже всё сожрал.
Другой, чернявый и бледнолицый, с заметным шрамом на щеке, усердно кушал. У него гребень был, да еще какой: полуметровой высоты, из шести перьев ярко-красного цвета.
Вот теперь вопрос насчет хайеров был окончательно закрыт: пусть тот, кто хочет, изображает из себя попугая, остальных это не касается.
Но вот рассадка… Три плюс три плюс один. Возможно, всех остальных такая формула игры устраивала, но не меня. Я не собирался быть вечным новичком и одиночкой.
Что ж, сделаем первый ход.
Я подошел к Сониному столику, поставил свой поднос на свободное место.
- Привет, ребята. Меня зовут Алексей. Алексей Гольцов.
Стриженый показался мне заводилой, поэтому я протянул руку сперва ему.
- Олег, - сказал стриженый.
Рукопожатие его было по-спортивному крепким.
А вот с бледнолицым номер не прошел: этот тип сделал вид, что не видит моей протянутой руки, и продолжал есть винегрет, уставившись в него с таким видом, как будто там попадаются гвозди.
Я понял, что это и есть тот самый Юрка Малинин, который врет, что умеет прослушивать даже учителей.
Да, но что я ему сделал, этому Малинину? Даже про его дикий хайер я не успел подумать ничего плохого.
Делать нечего, пришлось руку убрать.
Но бледнолицему было мало моего унижения: видимо, ему захотелось оттянуться за мой счет по полной программе.
Он взглянул на меня и блатной скороговорочкой произнес:
- Только с ветки - и уже корешиться. Борзой!
Я не сказал ни слова, только посмотрел бледнолицему в глаза и дал ему возможность прослушать всё, что я думаю о таких, как он, склочниках.
А потом как ни в чем не бывало обратился к черноглазой молнии:
- Что, Софья, попало?
Соня пожала плечами.
- Да нет, побрюзжали - и всё. А как твои волдыри?
Ответить я не успел: бледнолицый опередил меня новым наездом.
- Эй, как тебя, Гольцов, ты что, пластилиновый? - спросил он.
- Нет, - ответил я. - А ты?
- Я тоже нет. И нечего лепиться в комок. Видишь, тесно у нас. А кругом полно свободных столиков.
- Да я и не собирался к вам подсаживаться, просто мимо проходил, - возразил я. - Вижу - красный какаду. Подошел посмотреть поближе.
Я был уверен, что со словами "Это кто здесь какаду?" Малинин начнет подниматься. А я стою над ним, и у меня в руках поднос с гречневой кашей и молочным киселем, это грозное оружие - в умелых, естественно, руках.
Но Юрка предпочел более спокойный вариант, что не удивительно: ведь ему были известны мои мысли.
- Ну и как, посмотрел?
- Посмотрел. Какаду - он и есть какаду, просто другая расцветка.
- Молодец, - сказал Юрка и радостно захохотал. - Языкастый мужик. Не пропадешь. На зоне таких уважают.
Комплимент был очень лестный, но только глупцы отвечают на комплименты.
Поэтому я ничего и не ответил: просто перенес свой поднос на соседний столик.
В столовой было тихо, все ели молча, время от времени вопросительно поглядывая друг на друга. Стриженый, судя по выражению его лица, вел мысленную беседу с Соней и что-то ей внушал, а она виновато оправдывалась.
Надо же, подумал я, такая бойкая девчонка - и позволяет себя отчитывать.
Вдруг белобрысый Дмитриенко громко сказал:
- Да, золотко, но ты-то ему совсем не нравишься, вот в чем беда.
Лена фыркнула, а Черепашка уронила ложку в тарелку.
Я решил вмешаться: что такое, наших обижают.
Поднялся, подошел к Черепашке и сказал:
- Знаешь что? Здесь слишком много про нас с тобой говорят. Садись лучше ко мне.
Не поднимая глаз, Черепашка помотала головой, щеки ее стали совсем пунцовые.
- Да пойдем, пойдем, чего там, - сказал я и, не дожидаясь ее согласия, поднял ее поднос и переставил на свой стол.
Все переростки внимательно наблюдали за этим перемещением.
Три плюс два плюс два: сложилась новая реальность. Привыкайте, ребятки.
- Меня зовут Алексей, - сказал я, когда мы сели. - А тебя?
Черепашка с укором взглянула на меня, как бы желая сказать: "Зачем притворяешься? Ты отлично знаешь".
Но я же не видел ее вчера вечером, всё это были только предположения.
- Рита, - помедлив, ответила она.
- Давно ты здесь?
- Давно.
- Нравится?
- Ничего.
Ох, какие мы разговорчивые.
Ну, что поделаешь? Будем работать с тем материалом, какой есть под рукой.
- Что-то у вас здесь ребята недружные, - заметил я.
- Почему? - тихо отозвалась Рита. - Мы дружим.
- На каникулы домой ездила?
- Нет.
Мы помолчали. Рита, потупясь, ковыряла вилкой в тарелке.
Я подумал, что она сейчас заплачет. Это было бы совсем ни к чему.
- Послушай, а что они все как в рот воды набрали?
- Это они так разговаривают.
- А ты?
- Я не умею, - призналась Рита.
- Ну и что? Зато ты другое умеешь, - утешил я ее.
Черепашка взглянула на меня, и голубые глаза ее стали наполняться слезами.
И дернуло же меня за язык! Сам того не желая, я ей напомнил, как она пряталась у меня в углу, а потом, попискивая, убежала.
- В смысле - у каждого свои способности, - поторопился я объяснить. - Я тоже не умею… пока. Вот мы и будем с тобой как люди. А они пускай разговаривают как им угодно. Хоть молча, хоть на пальцах ног. А почему ты себе этот… хайер не делаешь?
- Не хочу.
- Правильно, я тоже. Ты в какой комнате?
- В пятой, - почти неслышно проговорила Черепашка и сморгнула ненужные уже слёзы.
- А я в седьмой. Значит, почти соседи. Приходи ко мне после обеда, поговорим. Кстати, здесь это можно?
- Что "можно"?
- Ну, вместе собираться.