25
Я ожидал увидеть в классе телевизоры, компьютеры, на худой конец магнитофоны, но ничего этого не было.
Более того: в комнате с глухими светло-зелеными стенами не было даже доски.
В центре класса стояли четыре парты, покрытые черным пластиком, а возле передней стены - учительская кафедра ярко-оранжевого цвета.
Дверь задвинулась, мы сели.
На своей парте я увидел плотный лист глянцевитой белой бумаги и стеклянный карандаш без стержня.
Я попытался передвинуть лист - он лежал как приклеенный.
Взял карандаш и черкнул им по листу - на нем появилась и замерцала голубая светящаяся линия.
Я испугался: а вдруг я что-нибудь испортил? Но догадался сразу: надо провести по линии тупым концом карандаша. Линия погасла.
- Молодец, быстро освоил, - похвалил меня Николаев. - А ты рожицу нарисуй, не стесняйся. Все так делают.
Вместо рожицы я нарисовал самолет. Вышел кривоватый, но довольно красивый.
- Орел, не иначе, - сказал Николаев. - Только беременный.
Я приподнялся и увидел, что у него на кафедре лежит точно такой же лист бумаги и на нем светится контур моего самолета.
- Боевая машина? - осведомился мой учитель. - Истребитель-бомбардировщик?
Я кивнул.
- Ох, уж эти мне юные милитаристы. Что бомбить собираешься? Не нашу ли школу?
- Нет, зачем… - пробормотал я, хотя имелась и такая мыслишка: а выдержит ли купол прямое попадание?
- Подожди, не стирай, - проговорил Николаев. - Крылья плохо отцентрованы. Они отвалятся в воздухе. Надо так…
Поверх моих дрожащих голубых линий загорелись пряменькие, розовые.
Получился настоящий чертеж.
- А стабилизатор, прости меня, просто нелеп. Он совсем от другой машины. Понял?
Мое голубое страшилище погасло, остался лишь изящный самолетик, нарисованный огненно-розовым.
- Запомни линии, - сказал Николаев.
Рисунок исчез.
- А теперь сделай по памяти то же самое.
Я старательно принялся рисовать. Всякий раз, когда мой карандаш отклонялся, на этом месте повторялась розовая линия.
- Видишь? - сказал Николаев. - Я задал программу, а ты ей не следуешь.
С третьего раза у меня получилось.
- Хорошо, - сказал Николаев, и самолетик погас. - Побаловались - и хватит. Ты ошибаешься: у нас не урок черчения. Мы осваивали учебную технику. Начнем с математики.
И Николаев начал быстро и толково объяснять мне самые азы - то, что известно каждому третьекласснику.
Я немного расстроился, но решил потерпеть.
Объясняя, Николаев не задавал вопросов, он только негромко приговаривал:
- Это понятно. Это тоже понятно… - На моем листе вспыхивали и исчезали ряды красных цифр. - Нет, нет, тут ты путаешь. Смотри сюда… Ясно, да не совсем. Еще раз смотри… Э, голубчик, да ты и в таблице умножения не силен. Знал, но забыл… Ага, вот теперь зацепилось. Тяни, тяни ниточку.
Написанное им исчезло, и в верхней части листа вспыхнул пример.
Я принялся решать его, попутно размышляя, что при такой-то технике можно вовсе обойтись без учителя.
- Отвлекаешься, - недовольно сказал Николаев. - И вот пожалуйста…
Написанная мною семерка начала пугающе расти, толстеть, наливаться ярким красным светом. Я поспешно написал на ее месте девятку. Всё стало нормально.
- Ты, Алексей, напрасно меня увольняешь, - сказал Николаев. - Ни одна машина не может заранее знать, что у тебя семью семь - сорок семь. Теперь посиди, порешай задачки, а я пойду погуляю. Что-то мне нездоровится.
26
Наставника Николаева сменил наставник Петров.
Он благодушно уселся за кафедрой, устроился поудобнее, зевнул - и вдруг, взглянув на меня свиными глазками, произнес:
- Удивительное дело, я совершенно не чувствую себя уставшим!
Голова моя еще гудела от непривычной нагрузки, в глазах мелькали огненные цифры.
"Ну прямо! - не удержавшись, подумал я. - Чего же тогда зеваешь?"
Петров игнорировал мою реплику.
- Ну-ка, Алексейчик, - совсем по-домашнему предложил он, - повтори эту фразу три раза, только молча. "Удивительное дело, я совершенно не чувствую себя уставшим".
Я добросовестно повторил.
- Для начала не так уж и плохо, - похвалил меня Петров и снова зевнул.
Я подумал, что он делает это нарочно, чтобы я не особенно напрягался.
А я и действительно сидел как на иголках: ведь именно сейчас начиналось то самое, необыкновенное, по сравнению с чем понятные уроки Николаева были детской забавой.
- Но смотри, что у тебя получается: "Удивительное… м-э… дело… чего тут удивляться, нашел чему удивляться… м-э… как там дальше-то?… удивительное дело… забыл… чепуха какая-то… удивительное дело, что такой серый валенок…" Это ты меня имеешь в виду?
Петров настолько точно воспроизвел всё, о чем я успел за минуту подумать, что я покраснел до слез.
- Ну, а о том, как ты второй раз повторил, и говорить не стоит, - безжалостно и в то же время добродушно продолжал Петров. - Там пошли чьи-то черные глаза и вообще биология, которая меня не касается.
Я готов был провалиться под парту.
- Это, Алексейчик, помехи, их надо гнать из головы прочь, выметать беспощадно, как мусор. Если ты не в состоянии удержать такую пустяковую фразу, что же говорить о серьезном? Ну-ка, постарайся еще три разика, только, пожалуйста, без помех. Я понимаю, слово "удивительно" тебя волнует, но ты не волнуйся, а удивись. Удивись!
Я удивился.
- Нет, ты не удивился: ты вытаращил глаза, глупо скривил рот, как младенец на горшочке, да еще пожал при этом плечами, чего младенцы не делают. Не гримасничай, дорогой, я в кино тебе сниматься не предлагаю. Ведь это действительно достойно удивления: человек занимался математикой два часа - и какие два часа! - но при этом совершенно не устал. Странно и удивительно: совершенно не устал.
Я как раз устал, и даже очень, фраза не лезла мне в голову.
- Ну да, ну да, - закивал толстяк, - математика утомляет, потому и удивительно. Ну-ка, повтори еще три раза.
"Удивительное дело, - подумал я небрежно. - Я совершенно не чувствую себя усталым. Странно, я совсем не устал. А ведь действительно…"
И тут произошло первое чудо: звон в моих ушах затих, цифры перестали прыгать перед глазами. Я сидел спокойный, легкий, довольный и удивлялся самому себе. Только рука затекла: я держал карандашик без нужды слишком крепко.
- Да, рука, ручоночка, - озабоченно проговорил Петров. - Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Которая? Разумеется, правая. Положи ее на стол и подумай: "Моя рука лежит на столе".
Я подумал.
- Превосходно! - возликовал Петров. - Как мы чисто, как аккуратно мы думаем! И, что важно, никаких агрессивных импульсов, никаких девичьих прелестей, никакой биологии. Просто стол и рука. Стол жесткий, холодный и гладкий, а рука теплая и мягкая. Руке нравится отдыхать на столе. И столу тоже нравится, когда на нем лежит твоя рука. Ведь она намного мягче пластмассы, не правда ли?
Я кивнул.
- "Моя рука намного мягче самой мягкой пластмассы". Подумай так. Хорошо. "Она теплая и мягкая".
Наверно, я заулыбался от уха до уха: пальцы расслабились и благодарно зашевелились.
- Вот видишь, - с удовлетворением сказал Петров. - И это сделал ты сам. Одной своей мыслью и ничем больше.
"Ну прямо мыслью! - подумал я. - Обыкновенный гипноз".
- Ах, Алёша, Алёша… - укоризненно произнес Петров. - Разве я похож на гипнотизера? Это очень простое упражнение. Надо только подумать. Но подумать без помех. Настойчиво подумать, сосредоточенно. Нет, нет, не так, зачем ты бычишься и пыжишься? Сосредоточенно - вовсе не значит упрямо. Вот учитель тебе говорит: сосредоточься. Ты сделал озабоченное лицо, глаза твои опустели. В голове - салат из картинок, слов и даже отдельных звуков. А почему? Да потому, что нельзя сосредоточиться вообще. Можно сосредоточиться на чем-то, заставить себя думать в данный момент об одном, запретить себе думать о постороннем. А как?
Действительно, как?
- Дело вот в чем, Алексей. У каждого человека есть свое… назовем его так: "запретительное слово". С помощью этого слова, мысленно его произнося, человек гонит от себя ненужные, недостойные, постыдные мысли. У тебя тоже есть такое слово. Я его знаю, но необходимо, чтобы ты осознал его сам. Вот ты уже десять раз мысленно произнес одну неприятную для тебя фразу и всякий раз выключал ее одним и тем же словом.
"Какую еще фразу? - подумал я. - Что он мелет? Какой же я тупица! Ай, ладно…"
Петров быстро поднял указательный палец.
- Вот, вот.
Я понял.
- Проверь себя: всегда ли ты пользуешься этим словом? Подумай о неприятном.
"Не так он со мной занимается, - подумал я. - Как с дурачком, по облегченной программе. Ай, ладно…"