- Не присутствовали. - Король с выражением печали на лице уставился куда-то вдаль. - Но вы правы, я думаю, это был теленок. - Он снова вздохнул. - Летописи рассказывают, что в старину короли поднимали хавлов - заметьте, взрослых хавлов - над головой и швыряли их во врага. Зифигр из Анилоса разорвал дикого эртетера на две части голыми руками, Сколф Сильный одной рукой оторвал голову чудовищу Груссенсу, Мимарстис Сомполианский…
- Может быть, это просто легенды, государь?
Король замолчал, несколько мгновений смотрел прямо перед собой (признаюсь, что душа моя ушла в пятки), потом повернулся к доктору, насколько то позволяли ее манипуляции - она продолжала накладывать повязку.
- Доктор Восилл, - тихо сказал он.
- Государь?
- Не смейте прерывать короля.
- Разве я прервала вас, государь?
- Прервали. Кто вас воспитывал?
- Но ваш…
- Вас что, на этом вашем архипелаге, где царствует хаос, ничему не учат? Неужели у вас не прививают никаких манер вашим женщинам и детям? Неужели вы там настолько выродились, что не имеете представления, как нужно себя вести по отношению к вышестоящим?
Доктор нерешительно смотрела на короля.
- Можете отвечать, - сказал он ей.
- Островная республика Дрезен во всем мире известна своими дурными манерами, - сказала доктор, всем своим видом демонстрируя смирение. - Мне стыдно, но должна сказать вам, что я еще считалась одной из самых воспитанных. Приношу свои извинения.
- Мой отец приказал бы высечь вас, Восилл. И если бы решил пожалеть вас, то лишь как иностранку, незнакомую с нашими обычаями.
- Я благодарна вам, что вы своим милосердием и пониманием превосходите вашего благородного батюшку, государь. Я постараюсь больше никогда не прерывать вас.
- Хорошо. - Король снова принял величественную позу. Доктор заканчивала бинтовать его руку. - В старые времена и манеры были лучше.
- Не сомневаюсь, государь.
- Старые боги жили среди наших предков. То были героические времена. Тогда еще можно было совершать подвиги. Мы еще не утратили нашей силы. Мужчины были величественнее, отважнее и сильнее. А женщины - красивее и грациознее.
- Не сомневаюсь, что все было так, как вы говорите, государь.
- Тогда все было лучше.
- Именно так, государь, - сказала доктор, разрывая надвое конец бинта.
- Все стало… хуже, - сказал король и еще раз вздохнул.
- Ну вот, - сказала доктор, завязав бинт узлом. - Так вам лучше, государь?
Король подвигал запястьем и предплечьем, разглядывая забинтованную руку, потом опустил рукав халата на повязку.
- И когда я теперь смогу снова фехтовать?
- Вы сможете фехтовать завтра, только осторожно. Боль подскажет вам, когда остановиться.
- Хорошо, - сказал король и похлопал доктора по плечу, отчего ей пришлось сделать шаг в сторону. Однако на лице у нее появилось выражение приятного удивления. Мне показалось, что на щеках вспыхнул румянец. - Хорошая работа, Восилл. - Он смерил ее взглядом. - Жаль, что вы не мужчина. Вы бы тоже могли научиться фехтовать, а?
- Вы правы, государь. - Доктор кивнула мне, и мы начали собирать ее врачебные инструменты.
Семейство больной девчонки обитало в двух грязных, вонючих комнатах под самой крышей тесного и обветшалого дома на Холмах. Когда мы добрались, улица превратилась в стремительный коричневатый поток.
Консьержка не заслуживала этого прозвания. То была жирная пьяная фурия, отвратительно пахнущая сборщица мзды, потребовавшая монетку под тем предлогом, что мы, придя с улицы, принесли много слякоти, а значит, добавили ей работы. Судя по состоянию коридора (или той его части, которая была видна в сумеречном свете единственного светильника), отцы города вполне могли взимать с нее плату за то, что грязь из коридора выносится на улицу, но доктор только пробормотала что-то под нос и полезла за кошельком. Тогда мегера потребовала монетку еще и за то, что она пропустит с нами наверх хромоножку. Я знал, что лучше помалкивать, а потому довольствовался тем, что просверлил жирную каргу гневным взглядом.
Узкая, скрипучая, шаткая лестница вела нас через букет зловоний. Я поочередно ощущал вонь сточной канавы, навоза, немытых человеческих тел, гнилой пищи, отвратительных кухонных запахов. Этой мешанине сопутствовали шумы - оглушительные завывания ветра снаружи, детский плач, казалось доносившийся из всех комнат, крики, проклятия; а из-за одной полуразбитой двери доносились глухие удары, служившие, видимо, доводами в споре. К этому примешивался жуткий вой скотины, привязанной во дворе.
Одетые в тряпье дети носились перед нами по лестнице, крича и визжа, как животные. Люди, сгрудившись на переполненных и плохо освещенных лестничных площадках каждого этажа, разглядывали нас, отпускали замечания по поводу докторского плаща и содержания ее большого черного саквояжа. Пока мы шли, я прижимал ко рту платок, жалея, что не надушил его перед уходом.
Наконец мы добрались до последнего пролета, где ступени казались еще более шаткими: я готов поклясться, что верхняя часть этой мусорной кучи просто-таки раскачивалась на ветру. И уж конечно, меня мутило, и голова кружилась.
В двух тесных, набитых людьми комнатах, куда мы поднялись, летом, наверное, стояла страшная жара, а зимой - не менее страшный холод. В первой комнате гулял ветер, с воем проникая сквозь два маленьких окошка. Там, видимо, никогда не было замазки - одна рама со ставнями. От ставней давно уже ничего не осталось, скорее всего, их сожгли в холодную зиму, а хлипкие створки рамы не сдерживали ни ветра, ни дождя.
В комнате теснилось десять или больше человек - от младенцев, которых держали на руках, до древних стариков: все они лежали на полу или на нарах. Пустыми глазами они смотрели, как мы вместе с хромоножкой, приведшей нас на эту помойку, быстро прошли в следующую комнату, отделенную дырявой занавеской. За спиной у нас переговаривались люди, сипло и шепеляво, - эти звуки могли быть как местным диалектом, так и иностранным языком.
В этом помещении было темнее, и, хотя ставни отсутствовали и здесь, к раме тут были приколочены плащи и куртки, раздуваясь от ветра. Дождевые капли просачивались сквозь ткань и струйками стекали по подоконнику на пол, где собирались лужи.
Пол был неровный и какой-то покатый. Мы находились на этаже, пристроенном к уже существовавшему дешевому жилью домовладельцами и обитателями, которые экономию ставят выше безопасности. Из-за стен доносились глухие постанывания, а откуда-то сверху - резкий скрип и треск. С провисшего потолка в нескольких местах на грязный, покрытый соломой пол капала вода.
Плотная растрепанная женщина в отвратительно грязном платье встретила доктора громкими причитаниями, воплями и хриплыми иностранными словами. Она провела ее мимо массы темных, дурно пахнущих тел к низкой кровати в дальнем конце комнаты под наклоненной стеной, где сквозь обваливающуюся штукатурку зияли планки. Что-то побежало по стене и исчезло в длинной трещине под потолком.
- Давно это с ней? - Доктор склонилась у лампы перед кроватью, открывая саквояж.
Я подошел поближе и увидел лежащую там худую девочку в лохмотьях: лицо серое, темные волосы прилипли ко лбу, под трепещущими, подрагивающими веками пучатся глаза. Все ее тело сотрясалось на кровати, голова дергалась, а мышцы шеи время от времени спазматически напрягались.
- Ох не знаю, - застонала встретившая доктора женщина в грязном платье, от которой, помимо вони немытого тела, исходил приторный запах болезни. Женщина тяжело опустилась на драную соломенную подушку у кровати, отчего та расползлась еще больше. Отодвинув локтями собравшихся вокруг людей, она обхватила голову руками. Доктор тем временем пощупала лоб ребенка и приоткрыла одно веко. - Может, целый день, доктор, не знаю.
- Три дня, - сказала худенькая девочка. Она стояла рядом с изголовьем кровати, обхватив руками тоненькую талию хромоножки.
Доктор посмотрела на нее.
- Ты кто?…
- Ановир, - ответила девочка. Она кивнула на больную, которая выглядела чуть старше. - Зи - моя сестренка.
- Нет-нет, не три дня. Ах, моя бедная маленькая девочка, - сказала женщина на соломенной подушке - она раскачивалась назад-вперед и мотала головой, не поднимая глаз. - Нет-нет-нет.
- Мы хотели послать за вами раньше, - сказала Ановир, переводя взгляд с растрепанной женщины на испуганное лицо хромоножки, которую она обнимала, а та обнимала ее, - но…
- Ах, нет-нет-нет, - стенала толстуха из-под прижатых к лицу ладоней.
Некоторые дети перешептывались на том языке, который мы слышали в первой комнате. Женщина провела своими толстыми пальцами по всклокоченным волосам.
- Ановир, - мягким голосом сказала доктор девочке, обнимавшей хромоножку. - Можешь ты взять кого-нибудь из своих братьев и сестер, быстренько добежать до гавани и найти торговца льдом? Принеси мне льда. Не обязательно в красивых ровных плитках. Ломаный меня устроит даже больше. Вот. - Доктор вытащила из кошелька несколько монеток. - Кто хочет пойти? - спросила она, оглядывая множество печальных, по большей части юных лиц.
Быстро отобрали нескольких человек, и доктор вручила каждому по монетке. Мне показалось, что это многовато за лед в такое время года, но доктор в таких делах совершенно неопытна.
- Сдачу можете оставить себе, - сказала она детям, в глазах которых вдруг загорелось нетерпение, - но каждый должен притащить столько льда, сколько сможет поднять. Не говоря обо всем прочем, - сказала она, улыбаясь, - вы от этого станете тяжелее, и ветер вас не унесет. Ну, бегите скорей!