- Ну-ну, еще не конец! Я сказал "серьезно больна", но процесс обратим. Непосредственной опасности нет, организм у нее здоровый, он сопротивляется, мы ему поможем. А пропишу я любовь в самых больших дозах. Это лучшее лекарство и для детей, и для женщин, и для нас, мужчин, и для животных. Ну, это вы и сами знаете, вы же их лечите, не я. До свидания, Эндрью. - И он ушел.
А Макдьюи вошел в свой дом, снял шляпу и плащ и направился к Мэри. Он уже привык к тишине и не удивился, что никто не говорит, не бегает и не смеется.
Мэри Руа лежала на спине и смотрела в потолок. Миссис Маккензи, сидевшая у ее постели, встала, сложила шитье и пробормотала, что ей нужно на кухню. Макдьюи опустился на колени и обнял дочь. Он крепко прижал ее к себе, словно хотел, чтобы его любовь перелилась в ее сердце, но сказать ничего не мог. Впервые в жизни он понял, о чем говорил доктор Стрэтси. Он понял, чего не хватает в мужской любви. Несмело погладив Мэри по голове и по руке, он отпустил ее, видя - просто глазами видя, - как нежно склонилась бы над ней Лори. Ясно, словно она стояла рядом, он представил себе, как смешались бы ее медные волосы с червонно-золотыми волосами, и вспоминал, как она баюкала раненого барсука.
Он встал с колен, сел на стул и в сотый раз стал думать о том, как - в сотый же раз - мечта его рушится под напором жестокой правды.
Лори неполноценна, Лори больна, и для ее болезни у его науки есть немало умных слов. Лори слышит голоса и беседует с гномами, Лори отреклась от мира, Лори служит не людям, а животным, не жизни, а мифу. По какой-то невыносимой иронии судьбы именно Лори не может стать той, кого доктор Стрэтси прописал и одинокой девочке, и злому, одинокому мужчине. Макдьюи закрыл лицо руками, долго сидел так, ничего не надумал, а подняв голову, увидел, что Мэри Руа заснула.
Теперь и он различал все, о чем сказал ему Стрэтси, - и нездоровый цвет кожи, и тени, и худобу. Но больше всего поразила его бессильная покорность ее губ: уголки их опустились, словно она уже не хотела ни радоваться, ни жить. Он тяжело поднялся и вышел. Наконец, он понял, что ему делать: поговорить с отцом Энгусом Педди, настоятелем здешней церкви. Макдьюи часто заходил вечером в соседний домик, к другу, чтобы выкурить с ним трубку или выпить пива. Но сейчас он не мог задать свой вопрос кое-как, на ходу, по-приятельски. Он пошел, так сказать, к нему на службу и смущался, как деревенский прихожанин, поджидающий священника на кончике стула, со шляпой в руке. Ему казалось, что он не так одет и вообще тут не к месту.
На самом деле одет он был как всегда - в твидовый пиджак с кожаными локтями, и шляпы у него не было, но сидел он действительно на краю стула и смотрел на Энгуса Педди (который, в свою очередь, сидел за столом, заваленным книгами и папками, и походил на занявшегося писательством Пиквика), на вазон с цветком, на книжный шкаф, шахматы, узор обоев и темные панели.
Когда он вошел, Педди не удивился, но сказал просто:
- Заходи, Эндрью, и подожди. Да нет, не мешаешь. Паства тебе спасибо скажет - проповедь станет на пятнадцать минут короче. Ради тебя я сейчас и кончу.
Однако разговор не начинался, и оба они молчали, пока многострадальная Цесси не вылезла из корзинки, стоявшей у письменного стола, не подошла к своему врачу и не встала на задние лапы.
У локтя Макдьюи стояла вазочка с конфетами. Он рассеянно взял одну и дал ее собаке, а та закатила глаза и плюхнулась на пол.
Отец Энгус торжествующе посмотрел на друга.
- Вот видишь? - сказал он.
Макдьюи рассмеялся, и им обоим стало легче. Ветеринар набил трубку, закурил и сказал священнику:
- Хочу с тобой посоветоваться. - И поспешил объяснить: - Нет, не насчет Мэри, насчет Лори.
Энгус Педди не удивился.
- А, насчет Лори! - сказал он. - Да, ты ведь думал к ней съездить. Значит, ездил?
Ветеринар вспомнил, как священник его предупреждал об опасности, и подумал, что бы он сказал теперь, когда его, Макдьюи, настигла любовь не к Богу, а к Лори. Но ответил он только:
- Да, несколько раз.
- И сделал, что собирался? - осторожно спросил Педди.
- Нет, это не нужно. Она ни в чем не виновата. Мне, знаешь, наговорили на нее…
Отец Энгус радостно улыбнулся:
- Слава Богу! Так я и знал, что ты поймешь.
- Она ни в чем не виновата, - повторил Макдьюи. - Она очень хорошая. Только… видишь ли, у нее навязчивые идеи. Не злые, добрые. Ей кажется, что она понимает животных, а они - ее. Вообще-то они действительно ее во всем слушаются, но ведь это можно объяснить и без чудес. Потом, ей кажется, что она беседует с ангелами, слышит шелест их крыльев, голоса…
- Помнишь, - сказал Педци, - был на земле человек по имени Франциск, который попросил птиц не шуметь и сказал им проповедь? Он считал бессловесных своими братьями и сестрами, а теперь и ученые его поддержали - человек во многом подобен животному…
Макдьюи рассердился, что приободрило его друга, потому что кроткий Эндрью был как бы и не живой.
- А ну тебя! - крикнул он. - И что вы за люди! Как угри, честное слово! Ты прекрасно знаешь, что Лори не в себе! Она построила собственный мир. Она…
- Конечно, знаю! - перебил его Педди. - У вас есть ярлык для всего, что не входит в ваши рамки, - неврастения, шизофрения, маниакально-депрессивный психоз. Нам остается немного: выбрать себе подходящую лечебницу.
- Ты хочешь меня убедить, что она здорова? - спросил Макдьюи с прежней воинственностью, порадовавшей друга.
Священник встал, подошел к окну и посмотрел на белую церковь, на белые плиты кладбища и синие воды залива. Он думал довольно долго, потом обернулся и сказал:
- Если те, кто пытается общаться с Богом, сумасшедшие, - здоровых почти нет. Скажу иначе: Христос призвал нас к состраданию. Две тысячи лет назад Он возвестил о любви, жалости и милости в жестоком безумном мире. Но мир туго поддается, все дальше уходит от Божьего здравомыслия. В прежнее время, лет пятьсот назад. Лори считали бы святой.
- Скорее, ведьмой, - мрачно поправил Макдьюи. - Ее и сейчас так называют. Нет, ты мне скажи: если она больна… если у нее безвредный психоз… она живет в придуманном мире… Если она, как говорится, тронутая… или, по-твоему, святая… Грех это или не грех…
Он замолчал, но маленький толстый священник отошел от окна и строго спросил:
- Тебе-то что до греха, Эндрью Макдьюи? Разве ты не знаешь, что грех - наша привилегия, а одно из ваших наказаний в том, что для вас греха нет?
- Ты надо мной смеешься? - несмело проговорил Макдьюи.
- Ну, что ты! Разве ты не видишь, что загнал себя в полный тупик? Если ты не веришь в Бога, для тебя нет и греха. А если веришь - Лори не больная, а добрая, кроткая, милостивая. Она - анахронизм Божий в жестоком и больном мире.
- Все у тебя Бог! - заорал Макдьюи. - Что от Него, деться некуда?
- Конечно, некуда, Эндрью, - звонко ответил Педди и продолжил помягче:- Ты не удивляйся, что я о Нем всегда говорю. Психиатр говорил бы с тобой о неврозах и всяких там либидо, врач - о железах каких-нибудь, слесарь о трубах. Что же странного, когда священник говорит о Боге?
Макдьюи ответил ему глухо и без гнева:
- Тяжелую задачу ты задал мне, Энгус.
- Правда? - удивился Педди. - Вот не думал! Ты и Лори живете в противоположных концах ваших собственных миров. Если бы каждый из вас чуть-чуть подвинулся к другому…
- Да невозможно это! Ты пойми, она слышит голоса, прямо слышит…
- Что ж, и Жанна д'Арк слышала, - отвечал Педди, невинно глядя на него. - Тебе не приходило в голову, что голоса и правда есть, а не слышим их мы?
Макдьюи встал, подошел к шахматной доске и рассеянно переставил пешку. "Значит, вот и нами так орудуют? - думал он. - А правила игры там есть? Нет, не могу, не могу, не могу!" Он подошел к двери, но на пороге сказал с искренней печалью.
- Ты не помог мне, Энгус.
- Прости меня, Эндрью, - откликнулся священник. - В конце концов, ты сам себе поможешь. Не ты найдешь - тебя найдут, так оно бывает всегда. Ты почувствуешь, что это не столько вера в какие-то мифы или факты, сколько особое чувство, уверенность такая, которая заполняет человека, пока сомнению не останется и уголка. Тут никто не пройдет за тебя пути. Мы не знаем, как это произойдет, и не можем предсказать, когда придет.
- Я тебя не понимаю, - сказал Макдьюи.
- Ну и не надо, - мягко отвечал Педди и глубоко вздохнул. Макдьюи вышел и тихо закрыл за собой дверь. А маленький священник долго сидел у стола и думал о том, правильно ли он говорил и как это трудно узнать.
22
Три мальчика сидели рядком на неудобной скамейке, ожидая приема. Макдьюи узнал их и выглянул в дверь (надо сказать, вид у него был гораздо менее сердитый, чем раньше). То были Джорди Макнэб, Джеми Брайд и Хьюги Стирлинг. Ему стало интересно, зачем они пришли, и, отпустив последнего пациента, он отослал Вилли в палату, открыл дверь и крикнул:
- Заходите, ребята!
Они вошли важно, встали по росту, словно три органных трубы, и Хьюги сказал за всех:
- Как Мэри Руа? Лучше ей? Можно нам ее навестить?
- Мэри Руа очень больна, - серьезно отвечал Макдьюи. - Зайти к ней можно. Попробуйте ее развлечь. Вы молодцы, что вспомнили о ней и спросили у меня разрешения.
- Мы не знали, что ей так худо, - сказал Джеми Брайд. - Я ее не видел с похорон… - И осекся под суровым взглядом Хьюги.
- А кошка у нее есть? - спросил Джорди.
С таким маленьким Хьюги обошелся мягче - он положил ему руку на плечо и сказал: