19
Хо-хо, посмотрели бы вы, как я плясала! Я прыгала, летала, парила, скакала прямо, боком, взвивалась по дереву вверх и спускалась на землю. Я бегала, прижав уши, а добежав до Лори, затормозила на всем скаку, и меня занесло в сторону. Перескочив через собственную тень, я села и стала умываться, а Лори засмеялась и крикнула: "Ой, Талифа, какая же ты смешная!"
Я от радости себя не помнила, потому что ночью, на крыльях ветра, ко мне вернулась прежняя сила, подобающая богине, и я на славу перепугала моего врага.
Никто ничего не знал, никто меня ночью не видел, я убежала тайком из-под самого носа у этих глупых собак и кошек, а утром, когда Лори проснулась, я спала, как всегда, в корзинке.
Вулли, Макмердок, Доркас и котята вышли поглядеть на меня. Я бегала кругами - каждый круг все больше и больше, потом пустилась по прямой кошачьим галопом. Лапы мои едва касались земли; я, собственно говоря, летела. Долетев до Лори, я опрокинулась на спину у ее ног и стала кататься, а она смеялась и, склонившись надо мной, чесала мне брюшко, приговаривая: "Талифа, да ты сегодня просто взбесилась…"
Собаки заразились от меня весельем и стали скакать и лаять, а птицы захлопали крыльями. Котята ловили свой хвост, белка металась по веткам, и никто из нашей живности не знал, чему я так радуюсь. А радовалась я тому, что мне удалось на диве перепугать смертного, как прежде, во времена моего всеведения и всемогущества.
Правда, радость моя омрачилась тем, что никто не верил в эти мои свойства. Лори, наверное, о них догадывалась, она ведь женщина мудрая, и глаза у нее такие самые, как у моих жриц. Но когда привыкнешь к поклонению, трудно без него обходиться.
В то утро и Лори была веселее, чем всегда. Она тихо напевала, обходя птиц и зверей, и ее песенка без слов напомнила мне звуки флейт в моем храме. Иногда она останавливалась, прислушивалась, глядела на тропинку, словно ждала кого-то.
Часам к десяти зазвонил колокольчик. Я успела взлететь на дерево у нашей больницы, и вовремя - приехал мой рыжебородый враг.
Вот я - богиня, властительница судеб, страж неба, а этого типа просто терпеть не могу!
- Берегись, Лори! - крикнула я. - Берегись! Прогони его! Он отмечен моим проклятьем! Прогони его, он злодей!
Но Лори меня не поняла. Она не понимает по-кошачьи. То ли дело у нас в храме - подумаешь что-нибудь, почувствуешь, а моя верховная жрица тут же и восклицает: "Слушайте, люди! Баст-Ра изрекла слово!" Ну, а люди падают ниц и восхваляют мою мудрость.
Лори и Рыжебородый вошли в больницу.
Он приехал и на другой день, и на третий, и на четвертый. Я следила за ним с крыши и узнала, кто он такой. Его зовут Эндрью Макдьюи, он лечит зверей в городе, куда Лори ходит иногда за покупками, и вылечил у нас раненого барсука. Понять не могу, чего я его так боюсь. Я - богиня, да еще и кошка, то есть - венец творения, а как увижу, просто холодею. И дрожу, и трясусь, и места себе не нахожу, как последняя мышь.
С чего бы это? Кто он? Я его никогда не видела, и все же я нюхом чую, что он погубитель кошек, мерзейшее создание на земле. Значит, его надо наказать.
К Лори он втирается в доверие, объясняя ей, как лечить зверей. Он учит ее класть гипс, перевязывать лапы, и они рядышком возятся над нашим барсуком. Она восхищается его сноровкой, а ему того и надо. Наложив гипс, он почесал барсука за ухом и поговорил с ним, тот вылупился на него, как верный пес, а Лори улыбнулась так нежно, что я чуть не умерла от ревности. Я бы прыгнула на него и сверху и горло бы ему разорвала, но не могу, очень его боюсь.
Но и он не радуется, когда Лори говорит ему о своих невидимых друзьях. Как-то раз он сердито ходил по комнате, совал свою бороду во все наши банки и склянки, трогал, пробовал, а потом спросил:
- Лори, кто вас научил собирать целебные травы?
- Гномы, - ответила она, а он рассердился, как бык, и заорал:
- Какая чушь! Я вас дело спрашиваю.
Через дырку в крыше я увидела, что Лори вот-вот заплачет, и громко фыркнула на него. Лори стала совсем как маленький ребенок, на которого кричат.
- Они живут под папоротником, - сказала она. - Увидеть их трудно, но если идешь потише, слышно, как они шепчутся. Тогда он сказал:
- Простите, Лори, я не хотел…
Чего он не хотел, я так и не узнала. Другой раз он спросил ее:
- Кто вы?
А она ответила:
- Лори. Больше никто.
- А есть у вас родня или хоть кто-нибудь?
- Нету.
- Откуда вы?
- Издалека.
- Как вы сюда пришли?
- Меня вели ангелы.
И он опять на нее посмотрел.
День ото дня она лечила все ловчее, все больше узнавала от него, и они подолгу работали молча - она без слов понимала, что ему нужно.
Как-то он принес щенка в корзине. Тот был очень болен. Он положил его на стол, вынул свои ножи и щипчики, и они долго трудились - он объяснял, она все схватывала на лету.
Когда они кончили резать и шить, он сказал:
- Я его оставлю у вас, Лори. Что мог - сделал, а теперь ему нужно то, чего я дать не могу.
Он уехал, Лори его проводила и смотрела, как он уходит. Я спустилась к ней, стала тереться об ее ноги и услышала, что она шепчет:
- Кто я? - А потом: - Кто я такая? - И наконец: - Что это со мной?
Я стала тереться сильней, но она меня не заметила.
20
Терапевт и ветеринар медленно ходили по берегу, глядя на темную воду, на чаек у кромки пены и на тяжелые лиловые тучи. День был такой серый, что даже борода Макдьюи немного потускнела. Мокрый воздух заполз в глубокие складки на щеках доктора Стрэтси, окутал примятую шляпу и прорезиненное пальто, но глаза его светились умом и добротой. Он сообщал коллеге хорошие новости, а тот жадно ловил каждое слово.
- Как видите, анализы прекрасные, - говорил он. - Теперь признаюсь, что подозревал лейкоз. Конечно, кроме потери речи. Но кровь в полном порядке, так что и думать об этом не будем. У девочки ничего нет.
- Ох! - выдохнул Макдьюи. - Как хорошо!
- Да, - согласился Стрэтси. - И почки в порядке, и сердце, и легкие. Энцефалограмма еще не готова, но я уверен, что и в мозгу ничего нет.
- Я очень рад, что вы так думаете, - подхватил Макдьюи. - Что ж, если она здорова…
Доктор Стрэтси подкидывал тростью камешки.
- Она серьезно больна, - сказал он наконец.
Ветеринар повторил "серьезно больна", словно хотел убедиться, что правильно расслышал. Внешне он был спокоен, но душой его снова овладел панический страх. Мысли его заметались, и он услышал, что говорит:
- Вы же сами сказали: у нее ничего не нашли…
- Не все можно найти, - ответил доктор Стрэтси. - При моем дедушке люди хворали от многих причин, которые теперь списаны со счета. Отвергнутый жених желтел и худел, обманутая девушка слабела и даже не могла ходить. Брошенные и просто стареющие жены становились инвалидами, и все эти болезни считались настоящими. Так оно и есть.
Макдьюи внимательно слушал, а слово "серьезно" гвоздем засело в его сердце. Он хотел понять, что же именно объясняет ему доктор Стрэтси словами и без слов. Внезапно он вспомнил, как сам отнимал у людей надежду, и ему стало капельку легче от того, что он не верит в Бога. В связном и осмысленном мире все было бы еще страшнее - ведь пришлось бы считать, что Бог забирает у него Мэри, "призывает к Себе", как сказали бы проповедники, ибо он, с Божьей точки зрения, не достоин иметь дочь. Доктору он не ответил, и тот, не дождавшись отклика, заговорил снова:
- Если бы мой дедушка, доктор Александр Стрэтси, вернулся на землю и мы бы вызвали его к Мэри Руа, он бы вошел, понюхал воздух в комнате, взял больную за подбородок и долго смотрел ей в глаза. Убедившись, что органических нарушений нет, он вышел бы к нам, закрыл за собой дверь и прямо сказал: "Дитя умирает от разбитого сердца".
Макдьюи не отвечал. Значит, кара все же есть, тебя судят и осуждают. Неужели где-то есть инстанция, отмеряющая меру за меру? Сколько же нужно выплатить? Кто считает, что за жизнь больной кошки надо отдать всю свою жизнь и радость?
- Если бы я не был современным медиком, который шагу не ступит без анализов, я бы согласился с дедушкой, - продолжал доктор Стрэтси и вдруг спросил: - Эндрью, вы никогда не думали снова жениться?
Макдьюи остановился и посмотрел на него. Месяц назад он бы твердо ответил: "Нет". Но сейчас он знал, что доктор Стрэтси, чутьем прирожденного врача угадавший недуг дочери, угадал и его болезнь.
- Ладно, ладно, - поспешно прибавил тот, заметив его смущение. - Это ваше дело. Просто Мэри Руа нужна любовь.
- Да я же ее страшно люблю! - вскричал Макдьюи и вдруг сам не понял, кого он имеет ввиду - Мэри иди Лори. Сейчас он знал, что любит обеих, но одна от него уходит, другая - недостижима.
- Все мы так, - сказал доктор Стрэтси. - Все мы, отцы, любим их страшно - властно, эгоистично, как свой образ или свою собственность. Мы им показываем впрок, как любят мужчины. То ли дело женская любовь! Она не давит, терпит, прощает, хочет оберечь и защитить.
- Я тоже хотел… - начал Макдьюи, но Стрэтси прервал его:
- Эндрью, я ничего не говорю, вы хотели, но ведь что-то случилось, правда? Что-то у вас с ней случилось, это не в ту ночь началось.
- Да, - ответил Макдьюи. - Это началось, когда я усыпил ее кошку.
- Так я и думал. Именно во время беды и нужны оба - и отец, и мать. Каждый дает свое. Он - силу, она - понимание и милость.
- Значит, это вы и пропишите? - спросил Макдьюи с таким отчаянием, что Стрэтси поспешил сказать: