- Брось, Джорди! Сам увидишь. - И обратился к ветеринару: - Я слышал, она не разговаривает. Это правда, сэр?
- Она потеряла речь, - ответил Макдьюи. - Мы надеемся, что это временно. А вы к ней пойдите, расскажите ей что-нибудь занятное… Может… может, она с вами заговорит. Тогда кто-нибудь из вас прибежит и мне скажет, ладно?
- Хорошо, сэр, - сказал Хьюги. - Мы с папой ходили на яхте и чуть не утонули. Я ей расскажу, она посмеется.
Все трое не двинулись с места, и Макдьюи понял, что, как он и подозревал, они пришли не только к Мэри Руа.
- Сэр, - сказал Хьюги Стирлинг. - Можно с вами поговорить об одном деле?
Макдьюи долго раскуривал трубку, потом проговорил сквозь облако дыма:
- Да.
- Сэр, - начал Хьюги, - мы ходили вчера смотреть цыган. Это я виноват, я их повел. И деньги были мои.
- Мы тоже виноваты, - прервал Джеми Брайд. - Мы сами пошли.
- Они медведя бьют! - закричал Джорди, и накопившиеся слезы хлынули из его глаз.
- Так-так, - сказал Макдьюи, хотя и не все понял.
- Понимаете, - снова вступил Хьюги, - нам не разрешили идти. Дома очень рассердятся, если узнают.
- И правы будут, - заметил Макдьюи. - Детям туда нечего ходить.
- Нет, понимаете, там было представление! - объяснил Хьюги. - Как в цирке. Они скачут на лошадях, там лисы выступают, медведи. Я-то видел медведя в зоопарке, когда ездил в Эдинбург, я и в цирке был, но они вот никогда не видели живого медведя. А тут моя тетя, леди Стюарт, подарила мне полкроны, и еще у меня был шестипенсовик. Вот мы все и пошли. Там билеты по шиллингу.
- Лучше б я не ходил! - вставил Джеми.
- Медведя бьют! - заголосил Джорди. - Он упал и заплакал! И он заплакал сам, а Хьюги вынул платок, вытер ему щеки и нос и обратился к Макдьюи:
- Да, сэр, они били медведя. Они очень злые. Они и медведя бьют, и лошадей, и собак, и обезьянку. Наверное, они рассердились, что народу пришло мало и все одни деревенские. Медведь у них совсем тощий, он не может плясать, и они его бьют цепью.
Макдьюи кивнул.
- Это не все, сэр, - продолжал Хьюги. - Там у них звери в клетках. Они должны были нам показать и не показали, очень рассердились, что мало народу, а мы сами пошли и посмотрели. Темно было, не разглядишь, но эти звери выли и плакали. И пахло у них очень плохо.
Макдьюи снова скрылся в облаке дыма.
- Так, - сказал он. - Чего же вы хотите от меня?
- Чтобы вы послали туда полицию, - отвечал Хьюги.
- Похвально, - заметил ветеринар. - Только что ж вы прямо не пошли к Макквори? Это по его части. Мальчики переглянулись.
- Констебль Макквори сказал, - сообщил Хьюги, - что если он увидит нас около табора, он с нас шкуру спустит.
- М-да, - сказал Макдьюи. - Значит, все должен сделать я. А что именно?
- Мы думали, сэр, - с облегчением заговорил Хьюги, - что вы туда пойдете как доктор, все разведаете, и они вас испугаются, или вы скажете полиции…
- Да у меня времени нет, - не сразу ответил Макдьюи. - Мэри больна…
- Мы бы с ней посидели! Понимаете, если мы напишем в полицию анонимное письмо, медведь не дотянет.
Джорди снова зарыдал:
- Он его цепью ударил в нос! У него кровь текла!
Макдьюи стал сердито выбивать трубку. Джорди собрал все свое мужество и добавил потише:
- Медведь хромой. Из-за этого он и плясать не хочет. У него лапа раненая.
Макдьюи вздохнул.
- М-да, картинка неутешительная…
- Значит, вы пойдете, сэр? - живо спросил Хьюги.
Макдьюи очень не хотелось вмешиваться. Кто их знает, что им померещилось… Там дымно, темно, и все кажется страшнее, чем есть. Но коротенькие фразы Джорди и Джеми врезались в его сознание, и он как будто видел сам беспомощных, замученных зверей. Он вспомнил, что именно Джорди принес ему хромую лягушку, а он его выгнал; и ему показалось, что он в долгу и перед ним, и перед Лори.
- Я подумаю, - сказал он.
Хьюги понял, что в переводе со взрослого это значит: "Я пойду", хотя Макдьюи еще и сам того не знал.
Мальчишки вышли, и Хьюги сказал, задержавшись в дверях:
- Спасибо, сэр. Мы правда пришли из-за Мэри. Но раз уж мы были тут, мы и про это спросили. Джорди очень плачет, сами видите.
Макдьюи положил ему руку на плечо и сказал с неожиданной нежностью:
- Тебе спасибо, Хьюги. Ну, беги!
Когда они исчезли, он долго курил и думал, что же с ним такое. Думал и Джорди Макнэб. В его переводе фраза ветеринара означала: "Я забуду". Не только Макдьюи вспомнил о лягушке и о доме, где жалеют всех беззащитных.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
23
Все у нас изменилось. Никто мне не служит, даже Лори, моя собственная жрица.
Я печальна - это я, воплощение радости, гордости и силы! Я не скачу, и не пляшу, и не взлетаю на дерево. Иногда я даже сомневаюсь, богиня ли я, и не знаю, кто я такая. Мне мерещится какая-то странная, другая жизнь, но я никому о ней не говорю. Даже Макмердоку и Вулли. Кто я теперь? Где я? Почему?
Зовут меня Талифой - я не знаю, что это значит, но Лори это имя понимает и улыбается, произнося его. То ли дело, когда меня называют богиней!
И Лори изменилась. Она реже слушает голоса, чаще смотрит на тропинку и ждет, когда зазвонит колокольчик.
Я-то знаю, кого она ждет и высматривает, и еще больше хочу погубить Рыжебородого.
Погибель ему я создаю, когда Лори сидит и ткет, а я лежу у печки, подобрав лапы, и гляжу на нее сквозь приоткрытую дверь. Дело в том, что занятия наши подобны друг другу.
Станок стоит в пустой, беленой комнате. За окном - лес и ручей, и однажды я видела, как из лесу вышла косуля и положила на подоконник голову. Лори остановилась на минуту, и они поглядели одна на другую так нежно, что я чуть не лопнула от ревности. Я не могу вынести, когда Лори служит кому-нибудь, кроме меня.
Днем, пока светло, солнце заливает комнату, и всеми цветами сверкают мотки пряжи, которые ей приносят фермеры, чтобы она соткала пледы и плащи. Цвета прямо поют и пляшут, а ярче всего сверкают медные волосы. Сосредоточенно глядя на нитки, моя Лори ткет пестрые полоски, пальцы ее летают, а я лежу у печки и сплетаю нити погибели моего рыжебородого недруга.
Творить чью-то судьбу - все равно что ткать. В основу характера - гордыни, жадности, привычек, нетерпимости, тоски, веры, любви и ненависти - мы вплетаем нити случая, нити чужих жизней, встреч с чужими, со своими, с молодыми и старыми, с виновными и невиновными, нити случайных слов и слов сердитых, о которых потом жалеют, нити забытьи вещей, забытых дел, дурных настроений.
Это нелегко. Последний раз я сплела погибель смертному четыре тысячи лет назад. А сейчас мне мешают какие-то силы. Их особенно много в комнате Лори.
Лори ткала, пальцы ее сновали, и вдруг, схватившись за раму, она посмотрела в отчаянии и страхе и крикнула:
- Кто же я? Что со мной? Что с моим сердцем?
Меня охватила черная ревность, такая жестокая, что я выпустила нить. Я побежала к Лори и потерлась о ее ноги. Она рассеянно погладила меня, но смотрела все так же вдаль; и я рванулась к печке, села спиной к двери.
Птицы умолкли; Питер, наш шотландский терьер, заскулил и затрясся; Вулли и Макмердок распушили хвосты и ушли куда-то; Доркас не умывала котят, но нетерпеливо била их лапой, когда они пытались от нее отойти. Небо покрылось тучами; я знала, что стемнеет рано.
Я гордо встала и подняла хвост. Все это сделала я. Я знала, что этой же ночью мне уже не придется делить Лори ни с кем.
Вдруг в сгущающейся полумгле зазвонил колокольчик - так громко, что эхо прокатилось по всей лощине. Галка вскрикнула и улетела, тревожно хлопая крыльями. Питер жутко залаял, а потом заскулил. Застучали Лорины шаги. А я, Баст, богиня и владычица, почувствовала, что снова мешают какие-то силы.
Я осторожно высунулась из-за угла. Никого не было, Лори стояла одна и озиралась. Я вышла и приблизилась к ней. Тогда Питер стал громко лаять и копать лапами у ее ног. И все мы увидели, что под камнем лежит какая-то бумажка.
Лори опустилась на колени, схватила ее и стала читать вслух, - трудно было разобрать каракули, становилось все темнее.
"По-жа-луй-ста, пойдите к цыганам и сделайте там что-нибудь. Они бьют зверей. Они бьют медведя, который больной. Если вы не пойдете, он умрет. Пойдите, пожалуйста. Пре-дан-ный вам Джорди.
Р.5. Это я принес лягушку".
Лори долго стояла на коленях, читала и перечитывала. Потом поднялась и посмотрела вдаль.
У меня вся шерсть поднялась дыбом. Этого я не вплетала! В чем я ошиблась? Что забыла? Что спутала? А может быть, все дело в том, что я вплетала в основу нити злобы, а Лори - нити любви?
- Идите сюда! - позвала нас Лори. - Поужинаем, мне далеко идти.
- Лори, не ходи! - закричала я. - Там гибель и смерть. Я вынесла приговор. Останься со мной. Там тебе нечего делать.
В доброе старое время мои жрицы поняли бы. Но Лори сказала:
- Ты что, проголодалась, Талифа? Идем, идем, а то я спешу, я нужна.