Ложилась она всегда очень рано, а перед сном заваривала в чашке какие-то невыносимые снадобья, цедила через сито и шумно пила. Сколько раз я выкидывал их, омерзительные засохшие пучки - она где-то доставала их снова, она провоняла своими зельями всю квартиру, эта плосколицая ведьма с глазами-щелками! И ничто ее не брало: ни заклинания, ни чеснок. Этот чертов чеснок я сначала разбрасывал по квартире с утра до ночи, совал его во все щели, подкладывал даже ей под подушку - ей было попросту все равно. Если она находила чесночные зубчики - просто спокойно выбрасывала их в мусорное ведро. А потом дошло до того, что она стала чистить их и засовывать себе в нос. Просто комедия: ведьма лечится от насморка чесноком! Кажется, он и вправду ей помогал - так что я перестал его разбрасывать где ни попадя…
Уже лежа в постели, она всегда гнусавым голосом пела - сколько я мог понять, по-английски - какое-то длиннющее заклинание с часто повторяющимся рефреном: "Вир сохэппи, вир зэ хэппист инзэворд, зэц бикоз ви лав сомач ау диар лорд…". Пропев заклинание, она трижды, с плотоядным причмокиванием, повторяла: "Аминь" (у нее это, правда, звучало как "ай-мень", но я же не идиот, понимал, что к чему). Дальше она капала себе в нос какую-то белую дрянь, ставила капли на тумбочку у кровати, проверяла, на месте ли деревянный прут (на ночь она всегда клала его рядом с собой), гасила ночник и долго еще ворочалась в темноте, тихо причитала, поскуливала о чем-то на своем ведьмовском языке, вздыхала, всхлипывала, с глухим стуком ударяла себя по руке этим самым прутом, отшвыривала его прочь, извивалась и ерзала в кровати, борясь, по-видимому, с каким-то своим бесом… Потом она вроде бы сдавалась, прекращала борьбу. Долго возилась под одеялом, сопела, вздрагивала, стонала (по-видимому, бес ее сильно донимал), а под конец беззвучно выгибалась дугой, громко, сипло выдыхала - и успокаивалась. Бес оставлял ее, обессиленную, и по комнате разливался едкий рыбный запах нерожавшей женщины, усталости и одиночества.
Когда она наконец засыпала, я шел мучить кота. Я мучил его подолгу, жадно и жестоко, как спокон веку мучили мои предки домашних животных - нет, даже еще более изощренно: кот меня страшно бесил. Во-первых, он никогда не сопротивлялся, не защищался, не лез в драку, не шипел и не выпускал когтей, что бы я ни делал; такое христианское смирение в животном казалось мне по меньшей мере противоестественным. Во-вторых, он вообще был с большими странностями: боялся каждого шороха, хвостиком следовал за Шаньшань по дому; когда она уходила - ложился под дверью и не мяукал даже, а скулил, как чертов слюнявый спаниель… Ни следа хваленой кошачьей независимости в нем не было. Панически, больше всего на свете он боялся трех вещей - того, что было за пределами дома, одиночества и меня.
А еще он раздражал меня потому, что иногда мне было его почти жалко. В сущности, он был симпатяга: одуванчиково-пушистый, нежно-нежно-рыжего, с каким-то даже розоватым отливом, цвета. И у него были длинные, белые, трогательные такие усы… Отвратительно беззащитная, безответная, бессильная и безвинная тварь. Он жил в моем доме. И я его ненавидел.
И ведьму я ненавидел.
И всех ее братьев и сестер. И этого их проклятого Лорда, которому они поклонялись.
И даже иногда старика. Он довольно быстро освоился в отведенном ему зеркальном пространстве (которое шкафом, увы, не ограничивалось) и сутра до ночи приставал ко мне, где бы я ни находился: в ванной, на кухне, в его комнате, в Дашиной, в кабинете, в гостиной… Он выглядывал не только из зеркал - все отражающие поверхности шли в ход: полированная мебель, металлические кастрюли и крышки от кастрюль, оконные стекла в вечернее и ночное время, экран выключенного телевизора (а выключен он теперь был всегда: великий Лорд и его прислужники боялись отчего-то средств массовой информации), светло-зеленый кафель, половник, дверца микроволновки… Он смотрел на меня с укоризной, с мольбой, с яростью и канючил свое:
- Отдай… Отдай…
И все равно я стал любить зеркала, как бы ни злобствовал старик. Ведь в них отражалось и мое лицо - а на моем лице теперь появилась славная седая поросль. Снежно-белая шерсть, мягкая и гладкая, скрыла чуткие черты - старика, правнучки, людей. Я обзавелся наконец собственной внешностью - и я знал почему. Во мне не осталось любви. Совсем не осталось. Я молился об этом, я читал заклинания, я долго к этому шел - и вот пришел. Что мне теперь Даша (она, кстати, приходила как-то раз, брала у ведьмы деньги)? Бессмысленная мартышка. Забытое увлечение. Ноль без палочки… Что мне теперь старик? Пустое место. Ничто. Докучливая муха, долбящаяся в стекло, застрявшая навсегда в проеме между оконными рамами…
- Отдай мое…
- Отдать? Как же, как же! Сделать тебя свободным? Выпустить тебя отсюда? А самому остаться наедине с ведьмой и всеми этими выродками? Ну да, держи карман шире!
Чем больше старик ко мне приставал, чем благостней "свидетельствовали" братья и сестры, тем чаще я мучил Сяо. Тем изощренней. Я вымещал на нем всю свою злость, все свое раздражение, все свое одиночество.
Кот терпел чуть больше месяца. А потом он ушел. Я сам позволил ему уйти - и даже любезно подсадил его на форточку, до которой самостоятельно Сяо допрыгнуть не мог, но это не было помощью и не было милостью. Напротив. Это была моя самая злая выходка, самое жестокое издевательство; своеобразная казнь. Да, я был палачом. Я знал, что на улице Сяо не выживет, - и отпустил его. Он не умел добывать пищу, не умел нападать, не умел защищаться, не умел выносить холод, не умел жить вне дома, не умел жить один. Я отпустил его умирать.
Он умер через несколько часов - судя по жутким кошачьим крикам и кровавым пятнам на снегу, которые я разглядел из окна на следующее утро. Насколько я понял, он даже не отошел от дома. Наверняка повредил себе что-нибудь, когда спрыгнул со второго этажа: Сяо был очень неуклюжим. Ночью его разодрали собаки - прямо здесь, под окнами.
Весь следующий день Шаньшань плакала. Ее и без того узкие глаза-щелочки так опухли от слез, что почти не раскрывались.
Вечером пришли братья и сестры и по ее просьбе помолились за Сяо.
- Оу, спасибо тебе, Гоусподь, что ты принял его у себя сегодня! Ай-мень! Оу, Сяо был хорошим животным, ай-мень! Оу, Лорд, он был добрым животным! Сделай так, чтобы он утешился с Тобой, ай-мень! Ой, Гоусподь, сделай так, чтобы и наша сестра утешилась тоже! Ай-мень!
- Ай-мень!..
- Аминь, - старик скорчил рожу на пустом экране телевизора. - Отдай то, что принадлежит мне. Аминь.
- Принадлежало, - поправил я.
- Принадлежало, - эхом отозвался старик.
- Не отдам, - сказал я и включил телевизор.
Не из вредности, нет. Я все равно собирался это сделать: не могу долго жить без теленовостей - своего рода клаустрофобия.
- …в связи с надвигающимися морозами обратился к гражданам и призвал экономить электроэнергию во избежание…
- Отдай, - потребовал старик, мутным пятном расплываясь на полированной дверце шкафа.
Кота не стало - и некого было больше мучить. Разве что старика, но это уже как-то приелось: "Отдай". - "Не отдам". - "Отдай". - "Не отдам"…
- …также сообщил, что решение это добровольное, но многоуровневое…
- Отдай.
Отдать? Да я бы и отдал. Если бы… Если бы у меня не появились свои планы на этот предмет. И если бы не случилась беда.
Когда наступила весна и немного потеплело, я стал делать невозможное. Выходить на прогулки.
Я делал вылазки пару раз в неделю. Волю в кулак - и… Свой район надо знать, так я решил. Потом тогда, если что, не пропадешь. Будешь хотя бы знать, куда идти. Если окажешься на улице. Если что.
А на улице плохо. На улице очень плохо. Очень много машин, очень много людей, мужчин, женщин, детей, старух, смуглых, белых, тупых, святых, жирных, больных, безработных, работодателей, электросварщиков, продавцов, промышленных альпинистов, собак, голубей, мусора, грязи, снега, дерьма, рекламы, кафе, магазинов; все это движется, сталкивается, летает, тает, гадит, дымит, кричит, воняет, светится, лопается, ревет, матерится, лает, звонит, звенит, сигналит, визжит, подсекает, ползет, обгоняет, рычит, плюется, трещит, горит синим пламенем… Как все это помещается на таком сравнительно небольшом клочке земли - решительно непонятно. По-моему, раньше здесь было не так. Впрочем, не мне судить: я ведь особо не выходил в город. Но фотографии… Бабушка показывала мне фотографии… Спиридоновская церковь: белое здание, освещенное весенним солнцем, на улице - несколько прохожих. Несколько! Четыре или пять. Они не задевали друг друга локтями. Они не уворачивались от больших, черных, похожих на гробы автомобилей, а маленькие, побитые, разъяренные легковушки не мешали им перейти через улицу. На их лицах были разные выражения…
На этих - одно. Исступленное, дурное, бешеное. Мутные глаза смотрят только вперед, исподлобья; подбородок прижат к груди, губы стиснуты; руки в карманах, острые локти - в стороны; шаг ритмичен и быстр; по прямой, только по прямой: я - иду - я - спешу - дышу - догоняю - не вижу - не слышу - не терплю - ненавижу. Неправильные глаголы. В неправильном месте…
Именно в одну из таких вылазок случилась беда.
…Я возвращался домой своим привычным маршрутом - вдоль пруда. У пруда было поспокойнее. Там было много собачьего дерьма, зато никаких машин, а люди в целом передвигались медленнее, некоторые даже сидели (!) на лавочках. Там можно было просто погулять, а не доказывать себе каждую секунду, что я герой. Так что я шел не торопясь. А потом почувствовал, что кто-то идет следом за мной, тоже не торопясь, и смотрит мне в затылок.
Я резко обернулся.
- Ты мое взял, я твое возьму. Аминь! - он широко улыбнулся своим порванным ртом.