Тот самый, из пекарни "Волконский".
- Аминь, - неохотно подтвердил я. - Я твой должник.
Мой кредитор нисколько не изменился: румяное резиновое лицо, мертвые голубые глаза, потрескавшиеся губы, русые кудри. И по-прежнему в своем дурацком национальном наряде: картуз, расписная рубаха и шаровары; лапти утопают в холодной мартовской слякоти.
- Ты мой должник, и долг твой велик.
- Так и есть, - покорно согласился я. - Аминь.
- Долг платежом красен.
- Ты прав.
- А отсрочки не проси: все по сроку на Руси.
- Аминь.
- Скушал булочку, дружок, возвращай теперь должок.
Мне захотелось его ударить. Засветить прямо в этот мерзкий малиновый рот, в черную трещину - чтобы вся его отвратительная харя развалилась на две половинки, как гнилой арбуз. Но это было невозможно. Никак нельзя. Он был мне подобным. Кроме того, он имел надо мной власть: ведь я ему задолжал. Поэтому я был сама кротость:
- Хорошо, я думаю, что мог бы…
- Ну-ка, братец, не финти, да по счету заплати.
Мне пришло в голову, что он, возможно, глухой.
Набрав в грудь побольше воздуха, я изо всех сил заорал:
- Нет пробле-е-е-м! Чего ты хочешь?
- Не дозволено кричать, нужно брата привечать.
Нет, глухим он не был. Он был сумасшедшим…
- Без толку орать, коль платить пора… Горло драть негоже нам - долг платить положено.
Он проникновенно посмотрел мне в глаза своими бессмысленными голубыми зенками, а потом громко заржал.
- Люблю фольклор, - сказал он, отсмеявшись. - Ладно. Пошутили - и будет. Пойдем теперь к тебе домой. Посмотрим, что у тебя там есть хорошенького - я чего-нибудь себе подберу.
- Но…
- Я сказал: пойдем. Это приказ. Вот и весь сказ…
"Чтоб ты сдох, пидарас", - хотел я сказать в рифму, но сдержался.
Он шуровал, как у себя дома.
- …А это чё за хрень?
- Быстрорастворимая лапша.
- Давай три пачки… О, классная сахарница! Беру.
Сахарница была из старинного фарфорового сервиза. С росписью. На ней мирно беседовали дамы под зонтиками; лошадиные упряжки поджидали их среди роз… Были еще чашки и заварной чайник - с таким же буколическим узором.
- …И чашечки тоже. И чайник заварочный. Хотя нет, чайник не надо - у него носик отколотый…
Я был перед ним не просто в долгу. Я был в неоплатном долгу. Я совершил кражу в его доме. Теперь он имел право взять у меня все что угодно. В любом количестве.
- …И вот эти часы, эту чайную ложечку, вон ту позолоченную ручку от дверцы - давай, давай, отвинчивай, так, еще книжек каких-нибудь дай почитать… Ой какой красивый шарфик! Чей?
- Вон ее, - я ткнул пальцем в Шаньшань, которая раскладывала в стопочки свои брошюры с магическими символами.
- …Зачем ей такой красивый фиолетовый шарфик, уродине? Беру. Подарю кому-нибудь… Та-ак! Сколько тюбиков!.. - Мы как раз переместились в ванную. - А чего это тут на них написано? Что это за закорючки? На каком языке?
- Мне этот язык не известен, - с достоинством сообщил я. - Это все тоже ее.
- Ну и ладно. Классные тюбики. Давай вот этот, этот и вон тот еще. О, и шампунь! И ватные палочки… Так, теперь полезли на антресоли. Там всегда все самое интересненькое.
Из антресольных ценностей его заинтересовали: коллекция игрушечных автомобильчиков, кипятильник, набор пластмассового конструктора, игра "Менеджер", два номера журнала "Юный натуралист" и один - "Иностранной литературы", валенки с калошами, лоскуты крепдешина, розовый школьный пенал с черепашками, колесики от кресла, коллекция монет, неисправный фотоаппарат "Зенит", три маленькие колбы для химических опытов, борода Деда Мороза и красный колпак - его же, новогодняя мишура фиолетовая, желтая, золотистая, новогодний дождик серебряный, три петарды, гирлянда елочных фонариков, шесть елочных игрушек в форме шишечек, одна в форме золотого шара и:
- Ой!
То, чего я так боялся. Звезда - большая, красная звезда, которая надевается на верхушку елки, которая так блестит, - она, конечно же, должна была понравиться ему, с его сорочьими вкусами. И - да, она ему понравилась ("Ух ты-ы-ы!!!"), он схватил ее и принялся вертеть в руках. И - да, он, естественно, захотел ее взять, но это было еще полбеды, потому что она вообще-то развинчивалась, эта звезда, уж мне ли было не знать, что она развинчивалась, - так что я вполне мог бы незаметно ее развинтить, пока он бегал по моему дому в поисках "интересненького", а я следовал за ним со всем выбранным им барахлом, - я мог бы ее развинтить, забрать из нее то, что необходимо было забрать, а потом свинтить ее снова, и он бы забрал ее, и он бы даже никогда не узнал, что в ней что-то когда-то хранилось, и в этом даже не было бы ничего плохого, потому что ему ведь все-таки понравилась сама звезда, а не ее содержимое, но - беда была в том, что он схватил ее и принялся вертеть в руках. И уронил. И она не развинтилась, а просто разбилась.
- Интересно. - он озадаченно поворошил осколки. - Почему это… Почему у нее внутри вата? И елочные иголки…
- Просто так, - я старался говорить как можно более равнодушно, но пот тек по мне градом, и вся шерсть на лице была мокрой от пота. - Наверное… Я думаю, вату тогда клали во все… Нет!!!
Он развернул вату и вытащил колбу - такую же, как те три, что он уже облюбовал, но с единственным отличием: те были пустые. А эта, четвертая, нет.
- Что это?! - он держал ее двумя пальцами.
- Осторожно, уронишь!
- Я. Спрашиваю. Что. Это?
- Просто… просто колбочка.
- Это я и без тебя вижу. Но почему она здесь? И что внутри?
Я устал. Я так устал.
- Ну-ка, ну-ка, что внутри, говори на раз-два-три!
Я так устал от него.
- Раз, два…
- Яд, - сказал я. - Внутри - яд.
Он сразу же разжал пальцы. Но я поймал ее: реакция у меня всегда была ничего. Теперь колба была в моих руках - и такая диспозиция нравилась мне куда больше; впрочем, если бы он захотел забрать ее, я был бы обязан ему отдать…
- Отдай! - старик умоляюще уставился на меня с блестящей поверхности красного осколка. - Отдай колбу! Я ее вижу! Пожалуйста! Отдай мне ее, пожалуйста!
- А это что за старый козел? - Мой гость с интересом разглядывал старика.
- Хозяин дома, - объяснил я. - Бывший.
- Та-а-ак, - удовлетворенно протянул кредитор. - Давай-ка рассказывай, что к чему.
- Тебя не касается, - промямлил я.
- Вот именно, не касается. - огрызнулся старик.
- Ну, как хотите… Значит, я, пожалуй, эту колбочку возьму, - он потянулся ко мне.
- Нет!
- Ну тогда я тебя внимательно слушаю. Тайну расскажи, душу обнажи…
И я рассказал - хотя что тут рассказывать!..
…Из эвакуации вернулись не все. Лиза не вернулась, и моя мама тоже. Я старался себя убедить, что она просто осталась с Лизой и маленькой, а не сгинула в промозглом товарняке, еще по дороге туда, но проверить никак не мог, и поверить тоже. И, вспоминая о матери, всегда с ужасом ловил себя на том, что думаю о ней как о мертвой…
Вернулся Лев, худой, спокойный и безразличный днем, а ночью бредивший ураном, дейтерием, клопами и иногда Соней. Вернулась Валя - злая, жалкая, готовая к компромиссам. Некоторое время они еще склеивали, неловко и равнодушно, как аутисты аппликацию, свою разорванную совместную жизнь - пока я самолично не взял в руки ножницы… Ну, "ножницы" - это образно выражаясь. На самом деле я взял в руки лист бумаги - тот самый черновик доноса, исписанный Валиным крупным почерком. Было 31 декабря. Утро. Лев работал в кабинете. В гостиной стояла наряженная елка. Пахло мандаринами. Пахло хвоей. Пахло праздником. Валя на кухне строгала новогодний салат.
Она готовилась к Новому году, толстозадая гадина, готовилась к празднику - и ей было что праздновать. У нее была елка, были мандарины, шпроты, салат и селедка, у нее был дом, у нее была какая-никакая семья, какой-никакой муж, какая-никакая жизнь. У меня никого не было. Никого не осталось.
Зато у меня был листок - черновик доноса. Я долго хранил его. Но в то утро я взял его и подсунул Льву. В качестве новогоднего сюрприза.
Он нашел его. Прочитал, скомкал, положил в пепельницу и сжег ("Что у тебя там за запах, Левушка? Что-то горит?" - "Не обращай внимания, я просто работаю"). Я думал, он пойдет к ней, ударит ее, выгонит из дому, проклянет… Ничего этого он не сделал. Он весь день колдовал над своими пузырьками и колбочками, и руки у него чуть-чуть дрожали.
Она весь день нарезала, пекла, жарила, раскладывала по тарелкам, мыла и чистила.
В двенадцатом часу они уселись в гостиной, за праздничным столом. Он открыл шампанское. Она вышла на кухню посмотреть, как там пирог. Он разлил шампанское по бокалам, вытащил из кармана маленькую колбочку - из тех, что он использовал для своих химических опытов, - и добавил в ее бокал еще что-то. Она вернулась, и они выпили за старый год. Она сказала:
- Кто старое помянет, тому глаз вон.
И он сказал:
- Ну конечно. Конечно.
До полуночи оставалась еще четверть часа, а говорить было, в сущности, не о чем. Она решила, что ему будет приятно поговорить о работе, и спросила, над чем он весь день трудился. Он сказал:
- Вот над этим, - и поставил на стол свою колбочку.
- Как интересно. - сказала она, еле сдерживая зевоту, - а что это?
Он объяснил ей, что это такое специальное вещество, которое всего за полчаса полностью растворяется в человеческой крови - совершенно полностью, так, что ни одна медицинская экспертиза его не обнаружит, и…