V
- Я сам читаю эту книгу с величайшим удовольствием, - сказал поэт. - Она наводит на такую массу мыслей. Боюсь, что я не прочел ее достаточно внимательно. Надо перечитать.
- Понимаю вас, - сказал философ. - Книга, действительно интересующая нас, заставляет забыть, что мы читаем. Самый интересный разговор тот, при котором кажется, будто никто не говорит.
- Помните вы того русского, которого Джордж приводил сюда месяца три тому назад? - спросила светская дама, обращаясь к поэту. - Я забыла его фамилию. Впрочем, я никогда путем не знала ее. Это было что-то неудобопроизносимое; только, помню, фамилия оканчивалась, как всегда, на двойное "г". Я прямо в самом начале объявила ему, что стану звать его просто по имени, оказавшимся, к счастью, Николаем. Он очень любезно согласился.
- Я хорошо помню его, - заявил поэт. - Прелестный человек.
- Он, в свою очередь, остался в таком же восторге от вас, - ответила хозяйка.
- Охотно верю, - проговорил вполголоса поэт. - Такого умного человека редко встретишь.
- Вы целых два часа проговорили, забившись в угол, - сказала светская дама, - а когда вы ушли, я спросила его, чему он научился у вас. Он ответил мне с жестом восторга: "Ах, как он хорошо говорит!" Я же настаивала: "Что же он рассказал вам?" Мне было интересно узнать: вы были так поглощены друг другом, что забыли о существовании остальных. "Честное слово, не могу сказать, - ответил он. - Знаете, теперь, как припоминаю, приходится с ужасом сознаться, что разговор, собственно, вел я один". Я была довольна, что могла успокоить его на этот счет. "Нет, напрасно вы так думаете, - сказала я. - Я бы поверила вам, если бы не присутствовала".
- Вы были совершенно правы, - согласился поэт. - Я помню, что и я вставил два или три замечания. И мне кажется, я действительно говорил недурно.
- Но вы тоже, может быть, помните, что в следующий раз, когда вы были у меня, я спросила вас, что он говорил, и оказалось, что ваша память в этом отношении представляет из себя чистую страницу. Вы сказали, что нашли его интересным. В то время я была поражена, но теперь начинаю понимать. Вы оба, очевидно, находя разговор таким блестящим, приписывали заслугу того себе лично.
- Хорошая книга и милый разговор похожи на приятный обед: они легко усваиваются. Лучший обед тот, съев который, вы не сознаете, что пообедали.
- Вещь сама по себе не интересная часто вызывает интересные мысли, - заметила старая дева. - Часто я чувствую, как у меня на глазах выступают слезы, когда смотрю какую-нибудь глупую мелодраму. Сказанное слово, намек вызывают воспоминания, заставляют мысль работать.
- Несколько лет тому назад мне пришлось сидеть в глубине залы какого-то мюзик-холла рядом с деревенским жителем. До половины одиннадцатого он казался очень доволен всем, что видел и слышал, и добросовестно подпевал всем куплетам о тещах, деревянных ногах, подвыпивших женщинах и т. п. В половине одиннадцатого на сцену вышел известный исполнитель и начал ряд куплетов, названных им: "Сгущенные трагедии". На первые две вещи мой сельский приятель весело посмеивался. Когда же певец приступил к третьей, начинавшейся: "Мальчик, коньки, лед ломается; опасность неминуема…" - мой сосед побледнел, поспешно встал и быстро вышел из залы. Я последовал за ним десять минут спустя и нашел его в баре напротив, где он напивался виски. "Не мог я вынести этого дурака, - заявил он мне хриплым голосом. - У меня мальчуган утонул прошлой зимой, катаясь на коньках. Не понимаю, какой смысл поднимать на смех настоящее горе".
- Я могу присоединить к вашему рассказу еще один, - сказал философ. - Джим забронировал для меня несколько мест на одно из своих первых представлений. Билеты попали ко мне только в четыре часа пополудни. Я отправился в клуб, чтоб захватить кого-нибудь. Единственный человек, которого я застал там, был тихий молодой человек, новый член клуба. У него еще было мало знакомых, и он поблагодарил меня. Играли какой-то фарс, уж право, не помню какой: они все на один лад, - весь комизм в том, что кто-то старается согрешить, не имея к тому расположения. Такие вещи всегда имеют успех. Английская публика подобные сюжеты любит, лишь бы они трактовались с веселой точки зрения. Нам не нравится только, когда о зле рассуждают серьезно. Тут было обычное подсматривание, обычный визг. Все кругом хохотали. Мой сосед сидел с какой-то неподвижной улыбкой на лице.
"Недурно сделано", - обратился я к нему, когда занавес опустился после второго действия при общем хохоте.
"Да, кажется, очень смешно", - ответил он.
Я взглянул на него - он был почти юноша.
"Вы еще слишком молоды, чтоб быть моралистом". Он засмеялся коротким смехом. "Со временем это пройдет", - ответил он мне.
Впоследствии он рассказал мне свою историю. Он сам был комическим актером в Мельбурне, - он был австралиец. Только для него третий акт имел иную развязку. Его жена, которую он любил, отнеслась к жизни серьезно и кончила самоубийством. Сделала такую глупость.
- Мужчины - животные, - заявила тут студентка, иной раз любившая употребить крепкое словцо.
- Я сама думала так в молодости, - сказала светская дама.
- А теперь не думаете, когда слышите подобную вещь? - спросила студентка.
- Без сомнения, в человеке много животного, - отвечала хозяйка. - Но… видите ли, много лет тому назад, когда я была еще очень молода, я высказала это самое мнение, то есть что мужчина - животное, одной старой леди, у которой жила в Брюсселе, где проводила зиму. Она была хорошей знакомой отца, одной из добрейших и милейших женщин в свете - можно сказать, близкой к совершенству, - хотя о ней как о знаменитой красавице времен королевы Виктории и ходило много рассказов.
Я лично никогда им не верила. Когда я впервые увидела Магтергорн в летний вечер, он мне напомнил ее доброе, бесстрастное, спокойное лицо, обрамленное серебряными волосами. Я сама не знаю, почему.
- Дорогая моя, - со смехом заметила старая дева, - ваша привычка украшать свою речь анекдотами придает ей сходство с синематографом.
- Я и сама замечаю это, - соглашалась светская дама. - Я стараюсь захватить слишком много.
- Искусство хорошего рассказчика состоит в том, чтобы уметь избегать несущественного, - заметил философ. - У меня есть знакомая, ни разу, насколько я знаю, не добравшаяся до конца рассказа. Совершенно безразлично, например, как звали человека, сказавшего или сделавшего что-нибудь, - Брауном, или Джонсом, или Робинсоном, - но она будет мучиться, пытаясь припомнить: "Ах, боже мой, боже мой! - восклицает она бесконечное число раз. - Я так хорошо помнила его имя. Какая же я глупая!" Она расскажет вам, почему должна помнить его имя, как всегда помнила его до последней минуты. Она обращается с просьбой к половине присутствующих, прося помочь ей. Безнадежно пытаться вернуть ее к рассказу: ее умом всецело овладевает одна мысль. Наконец, после бесконечных мучений, она вспоминает, что его звали Томкинс, и приходит в восторг, но затем снова погружается в отчаяние, открыв для себя что забыла его адрес. Это заставляет ее настолько сконфузиться, что она отказывается от продолжения рассказа и, упрекая себя, уходит к себе в комнату. Чуть погодя она снова возвращается с пеной у рта и приносит номер улицы и дома. Но тем временем она уж забыла анекдот.
- Расскажите же нам о вашей старушке, и о том, что вы сказали ей, - с нетерпением проговорила студентка, всегда подхватывающая всякий рассказ, где дело касается глупости или преступных наклонностей другого пола.
- Я была в таких годах, когда молодой девушке приедаются сказки, и она, отложив в сторону книги, начинает осматриваться в свете и, конечно, возмущается тем, что видит. Я относилась очень серьезно к недостаткам и проступкам мужчин - наших естественных врагов. Моя старушка, бывало, посмеивалась, и я считала ее ограниченной и недалекой. Однажды наша горничная - любительница, как все горничные, посплетничать, - с восторгом рассказала нам историю, доказавшую мне, как верно я оценивала "грубых мужчин". Хозяин лавочки на углу нашей улицы, всего четыре года тому назад женившийся на прелестной девушке, бежал, бросив ее.
"Хоть бы когда прежде намекнул, - рассказывала Жанна. - За целую неделю уложил в кофр свои вещи и платье и отправил на вокзал, а потом сказал жене, что уходит сыграть партию в домино и чтоб она не дожидалась его; поцеловал ее и ребенка на прощанье, и поминай как звали". "Ну, слыхано ли, барыня, что-нибудь подобное?" - заключила Жанна, всплеснув руками. "Грустно сказать, Жанна, а приходится признаться, что я слыхала", - ответила моя старушка со вздохом и затем постепенно перевела разговор на вопрос об обеде. Когда Жанна вышла, я обратилась к ней, вся пылая негодованием. Мне не раз приходилось самой разговаривать с этим человеком, и я считала его прекрасным мужем - внимательным, так гордившимся, по-видимому, своей миловидной супругой.