Акоп Паронян - Высокочтимые попрошайки стр 9.

- Теперь только портретам и придают значение, и чем лучше ты на них выглядишь, тем больше значишь.

- Понимаю, у вас у каждого, говоришь, есть свои портреты…

Но как по ним узнаёте, кто большой человек, а кто маленький? Вот если бы только большие снимались…

- Дело в том, что портреты больших людей - больших же размеров и отпечатаны на блестящей бумаге.

- Вот как! Ладно… А можно, чтобы на этой бумаге вместе со мной были и мои слуги, стояли против меня навытяжку?

- Отчего же нельзя, можно.

- Правда?

- Можно, пожалуй.

- У меня есть также и поместья, где много коров, овец, лошадей, гусей, уток… Нельзя ли их тоже где-нибудь сбоку пристроить?

- Их нельзя, но слуг - было бы даже неплохо. Не так ли, господин Дереник?

- Да, - сказал фотограф.

- А нельзя ли, - снова полюбопытствовал Абисогом-ага, - хотя бы написать под нашим портретом, мол, у этого человека собственные имения, лошади, коровы, ишаки?

- Написать нельзя… Оно и можно, однако таких надписей у нас обыкновенно не делают. Да и не нужна она вам, ведь скоро и так всем станет известно, кто вы есть.

- А верхом на лошади мог бы я сняться?

- Да, - сказал Дереник.

- Но чтобы лошадь скакала.

- Это почти невозможно.

- Ладно, завтра посмотрим.

- Если желаете, завтра наш аппарат мы доставим сюда.

- Согласен, доставь, - подхватил Манук-ага. - Не приличествует Абисогому-аге сниматься в вашей фотографии, большие люди снимаются не в фотографии, а у себя дома.

- Слушаю! - сказал Дереник и, вскочив с места, начал потирать руки, переваливаться с ноги на ногу и ломаться, представляя человека, который хочет что-то сказать, но стесняется. Тут уместно заметить, что человек, который хочет что-то вам сказать, но стесняется, в конце концов непременно попросит денег.

- Завтра доставь, значит, свою машину, - согласился и Абисогом-ага.

- Слушаю! - вскрикнул фотограф, не переставая ломаться.

- Я сказал- завтра свою машину принесёшь сюда! - повторил Абисогом-ага, возвысив голос.

- Я понимаю, завтра наш аппарат мы должны принести сюда, - подтвердил Дереник, - но у нас, извините, такой обычай… здесь принято…

- Говори.

- Прошу покорно, только не обижаться.

- Не обижусь.

- У нас здесь такой обычай: если наш аппарат мы приносим в дом клиента, берём задаток. Не потому, что не доверяем, а из уважения к обычаю.

- Что это за обычай у вас… некрасивый?

- Ничего не поделаешь, обычай.

- Ладно. Хватит тебе двух золотых?

- Хватит.

И не успел Абисогом-ага дать фотографу два золотых, как тот попрощался и был таков.

7

В ряду любопытных разностей, существующих между людьми, мы наблюдаем и такое различие: одни хотят показывать даже то, чего они не имеют, другие не хотят показывать и того, что имеют, третьи, напротив хотят показывать то, что имеют. Абисогом-ага принадлежал к последним, - он прямо жаждал, чтобы о его землях, имениях и прочих богатствах знало возможно больше людей, и для осуществления этого своего желания не жалел даже денег. Так, когда ему сказали, что большие люди нынче не обходятся без своих портретов, он, размыслив, согласился обзавестись таковыми; правда, хоть и согласился, но всё же опасался, как бы не обмишулиться и не потратиться зря, и поэтому после ухода Дереника тотчас обратился к Мануку-аге:

- Если не снимусь, меня, что, за человека считать перестанут?

- Не дай бог… Но поскольку люди вашего разряда давно уже все снялись и продолжают сниматься, вам также необходимо сняться… Ведь если кто-либо попросит у вас вашу фотографию, а вы в ответ признаетесь, что ещё не снимались…

- Ну что будет?

- Что будет?

- Да. Отберут у меня мои земли?

- Ни в коем случае.

- Угонят коров, овец?

- Никогда. Но вы прослывёте, простите, за тёмного человека, за мракобеса, и не будет уже к вам того уважения…

- Понимаю… Значит, каким же должен быть мой портрет, чтобы никто не сомневался, что я человек не маленький? Ведь ты сказал, что маленькие люди тоже снимаются.

- Во-первых, ваш портрет должен быть большим, а во-вторых, я посоветовал бы вам сняться, сидя в кресле.

- Мне нужно одеться во всё новое, да?

- Да.

- Надену и часы, конечно?

- Непременно.

- Стало быть… я курю трубку, двое моих слуг вытянулись против меня в струнку, третий стоит позади, держит мою лошадь…

- Вот, вот.

- Надо бы ещё что-то придумать, чтобы вид у меня был ещё лучше.

- Не переборщить бы.

- Или вот что: я распекаю своих слуг, гоню их в три шеи… Разве нельзя показать, как я это делаю? Или, скажем, я порю кого-то. Или, к примеру, кричу на моего приказчика. "Неслух! - кричу, - сколько раз я тебе приказывал, чтоб ты не обижал моих работников, с коровами моими ладил, пахал и сеял вовремя!.. И коли ты не делаешь, что велю, я отказываю тебе от места!" А приказчик вытирает платком глаза, валяется у меня в ногах, говорит: "Ради детей моих простите мне мою вину, всю жизнь я ваш хлеб ем, вы мой благодетель, но вспомните, как я на руки вас брал, и подбрасывал, и на плечи себе сажал…". Вы разве не могли бы поместить на моём большом портрете и что-то вроде этого тоже?

- Завтра поразмыслим… Сейчас самое время продолжить нашу вчерашнюю историю… Едва, значит, Мелкон-ага увидел меня…

- Или же так: я лежу на спине, а мои слуги втроём стягивают с меня панталоны…

- Как подбежал ко мне и…

- Нет, я смотрел бы ещё благородней, если б на портрете курил наргиле…

- Прибежал ко мне и говорит: "Если сегодня мы не потрудимся хорошенько, в квартальный совет, уж я-то знаю, неугодных нам людей изберут"…

- Наргиле… длиной в десять локтей такая вот кишка…

- О кишке поговорим завтра, Абисогом-ага, завтра. Дайте мне. досказать мою историю!.. И Мелкон-ага потащил меня за собой в нашу национальную читальню. Там, как всегда, несколько молодых людей играли в карты…

- Была бы кишка немного короче, на портрете она получилась бы красивей…

На своём веку я его раз наблюдал, как два человека, разговаривая, всё время перебивают друг друга, и при этом каждый стремится высказаться первым. Да, сто раз, причём девяносто восемь раз, за исключением, следовательно, всего двух случаев, - в Национальном депутатском собрании. Разговор между Абисогомом-агой и Мануком-агой был, таким образом, уже сто первым подобным случаем, и меня подмывало сказать им обоим: "Да не прерывайте же вы друг друга, чёрт вас побери!" Но поскольку эти мои слова обычно причиняют людям обиду, я решил держать нейтралитет и молча дожидаться конца словопрения, которое в Национальном депутатском собрании почти всегда завершается потасовкой…

- Вы правы, - сказал Манук-ага, - наргиле с короткой кишкой выглядят куда приличней… Но люди… Да, я хочу сказать, что люди, которых мы выбираем, непременно должны быть хорошими."

- А ты в них разбираешься?

- Я-то разбираюсь, но ведь этого мало, выбирают же голосованием.

- Голосованием?

- Да, согласно конституции выбирают голосованием.

- Что ты несёшь, братец? Значит, без этого твоего голосования ты не сможешь выбрать мне наргиле?

- Мы говорим о выборах в квартальный совет.

- Откуда ты выкопал этот совет?.. Речь шла о наргиле!

- Не сердитесь, Абисогом-ага, пусть будет по-вашему.

- Чего мне сердиться? Да ты что!.. Завтра же пойдём купим с тобой одну штуку - и всё.

- Ладно, купим.

В этот момент дверь приоткрылась, и в отверстии показалась голова женщины.

Звали эту женщину Шушан, и была она свахой. Мастерица женить и выдавать замуж, она находила для лиц мужского пола невест, а для лиц женского пола - женихов и, соединив их брачными узами, получала причитающуюся ей за труды плату. Налаживала иногда и бракоразводные дела, и опять же, понятно, не без корысти.

Шушан тридцать шесть лет, если спросить её, а если спросить меня, имеющего обыкновение к названному женщиной количеству её лет прибавлять десяток, то сорок шесть. Лицо длинное, почти чёрное, усеяно оспинами; добрую половину физиономии составляет челюсть, над которой выдаётся большой, довольно сложной конфигурации нос; глаза маленькие, чёрные, непрерывно бегают по сторонам; лоб - шириной в два пальца.

Госпожа Шушан просунулась с дверь и, войдя в комнату, сказала:

- Если разговор у вас секретный, я выйду.

- Нет, - ответил Манук-ага, - разговор о квартальном совете.

- Да провались он к чёрту, ваш квартальный совет! - неожиданно вспыхнула госпожа Шушан и, с достоинством повернув голову в сторону Абисогома-аги, сделала несколько шажков вперёд и села в кресло.

- Милости просим, сударыня, - сказал Манук-ага.

- Рада видеть вас… Поздравляю вас с приездом, Абисогом-ага! Как нашли вы наш город? Поглядели уж, понравился он вам?

- Понравился, очень хороший.

- Неспроста, наверно, в этих краях оказались? - спросил Манук-ага. - Опять обручение чьё-то? Или нет?

- Пришла в соседний дом, дай, думаю, и к благоверной Манука-аги забегу… Дочь госпожи Антарам за сына вашего соседа выдать хочу, дело было почти что устроено, однако госпожа Марта, которая хотела б, чтобы он женился на её дочери, наговорила парню на дочку госпожи Антарам, тот и охладел малость… Вот я и пришла поговорить, убедить мальчишку, но не застала его, придётся мне и завтра прийти.

- Может, вы и для нашего Абисогома-аги девушку найдёте?

Абисогом-ага улыбнулся.