- Наши правительства, мистер Селлвуд, таковы, каковы мы сами. Или, как сказал один великий, у каждого народа такое правительство, какого он заслуживает. Уничтожить ядерное оружие - ведь это так просто!
- Вы так думаете, Владимир Николаевич? Я так не думаю. Вот я хотел уничтожить пистолет после того, как кто-то убил Денизу. Но оказалось, что уничтожить его нельзя, потому что рядом по лабиринту бродит кто-то ч у ж о й. Ч у ж о й - это страх перед другим, в душу которого не заглянешь.
- Ладно, - вздохнул Глебов, вспомнив вдруг о градуснике. - Посмотрим, какая у вас температура. Ого! - произнес он, взглянув на градусник. Кое-что есть, как говорил один мой знакомый. Тридцать восемь и восемь. Это много, мистер Селлвуд. Это много, дорогой Майкл, - впервые назвал Селлвуда по имени Глебов.
- Значит?..
Ничего не значит, - торопливо ответил Глебов. - Будем помнить о последовательности. Только надежно выстроенный ряд может быть основанием для заключения. Последовательно выстроенный ряд симптомов. Итак, покажите ваши десны. И язвочки, конечно, которые, как известно, могут появиться от любого сильного раздражения. - Теперь он говорил, не останавливаясь, не давая Селлвуду слово вставить. Замолчал лишь тогда, когда закончил осмотр.
- И какой же вывод, Владимир Николаевич? - спросил Селлвуд. Надо сделать анализ крови.
- И тогда все будет ясно?
- Ясно? Что ясно? - накинулся на Селлвуда Глебов. - Вы что хотите услышать? Что у вас лучевая болезнь? Так вот я не знаю симптомов лучевой болезни! Я ее никогда не видел! Могу лишь предполагать, опираясь на известную логику. Не более! Лишь предполагать!
- И что же вы предполагаете, Владимир Николаевич?
- Ничего. У вас скачет давление? У кого из нас оно теперь не скачет? Даже у здоровяка Ладонщикова нервы сдали. У вас высокая температура? Она может подняться от любого воспалительного процесса в организме. У вас кровоточат десны? У меня они тоже время от времени кровоточат. О язвочках я уже говорил. Тошнота? Кружится голова? На это тоже есть тысяча причин.
- Но последовательность, Владимир Николаевич, - напомнил Селлвуд.
- Вы могли бы еще и чихать, например. И тогда бы я сказал, что у вас грипп.
- Но ведь я не чихаю.
- Очень жаль. Кстати, - вдруг вспомнил о чем-то Глебов. - А может быть, и некстати… Просто вдруг пришло в голову спросить вас: вы уверены, что дозиметр у студентов был испорчен?
- А вам хочется, чтоб он был исправен?
- Бог с вами, Майкл! И все же, ответьте на мой вопрос.
- Я уже ответил, - сказал Селлвуд.
- В таком случае, и я уже ответил на ваш вопрос, Майкл, - сказал Глебов, поднимаясь с постели Селлвуда. Застегнув свой чемоданчик, он перешел к своей постели и там сел, метрах в пяти от Селлвуда. Селлвуд осветил его фонариком и сказал:
- Вернитесь, я дам вам один совет.
- Полезный? - отозвался Глебов.
- Очень полезный.
Глебов вернулся, склонился над лежащим Селлвудом.
- Давайте ваш совет, - сказал он.
- Присядьте, - попросил Селлвуд. - Уверяю вас, я не буду говорить о болезни. Бог с ней, с болезнью. С нею все ясно: либо я одолею ее, либо она одолеет меня. Но и меня и ее одолеет время. И, стало быть, кому нужна моя борьба с болезнью? Была бы Дениза… - вздохнул Селлвуд. - А так - бессмыслица. Время, Владимир Николаевич, омега и альфа всего сущего, повивальная бабка и гробовщик. А мы, археологи, его жрецы. Потому что во всем, что бы мы ни делали, либо наш восторг перед временем, либо ужас. Мы его апостолы. Мы проповедуем его всемогущество. Мне кажется, что и в боге люди олицетворяют только время.
- Хорошее начало для совета, - сказал Глебов, садясь рядом с Селлвудом. - Я, кажется, даже догадываюсь, что вы мне посоветуете. Вы посоветуете мне во всем положиться на время. Не так ли?
- Не торопитесь, Владимир Николаевич, - Селлвуд похлопал Глебова по руке. - Куда вы торопитесь? Впрочем, я знаю, куда вы торопитесь: осмотрев меня, вы хотите немедленно осмотреть и других. Не делайте этого, не надо. Потому что вы не устоите перед всеми вместе. Вы вынуждены будете дать им ответ. А ответ есть лишь один: лучевая болезнь, против которой у вас нет никакой микстуры.
- Вы обещали не говорить о болезни, Майкл, - напомнил Глебов.
- Правильно! - обрадовался напоминанию Селлвуд. - Черт с ней, с этой болезнью! Не такая уж это важная штука, чтоб о ней думать и говорить. Самая важная штука, Владимир Николаевич, это - время. Напрягите свое воображение и представьте себе хоть на минуту, что здесь было тысячелетия назад, здесь, где мы с вами находимся. Здесь был прекрасный город, кипела жизнь… И не было никакой пустыни, уверяю вас. Там, где теперь унылые барханы, благоухали сады, пели птицы, работали, собирая фрукты, молодые мужчины и молодые женщины. И старики, конечно, - добавил Селлвуд, улыбнувшись. - Всегда были старики. А что творилось на улицах города? Э, Владимир Николаевич, трудно даже вообразить себе, что происходило на улицах: фейерверк лиц, нарядов, шум, гам, смех, толкотня… Мир был молод и весел. Прекрасные дома, дворцы, а в центре города - эта прекрасная башня - зиккурат, чудо и украшение земли, как выразился некогда Варадсин, благочестивый правитель города Ура. Зиккурат состоял из семи башен, поставленных одна на другую.
- Нижняя была черной, а далее следовали белая, пурпурно-красная, синяя, ярко-красная, серебристая и золотая. Так, Майкл?
- Так. Мы находимся в черной, посвященной божествам земли и воды. Верхняя, золотая, была посвящена солнцу. Но однажды, Владимир Николаевич, башня рухнула. Солнце упало на землю и сожгло ее, превратив в безжизненную пустыню, а город - в кучу обломков. Все умерли. Ветер и песок стали властелинами этих просторов. Мертвая пустыня - любимое зрелище времени.
- Мне кажется, что и люди тут постарались, Майкл. Разве не так?
- Так. Люди, обезумевшие перед всемогуществом времени. Разрушается все, созданное тобою, кончается власть, кончается жизнь, кончается мир - чей разум устоит перед этим? Цивилизация накапливает безумие в каждой ячейке своей структуры. Обреченность - интеллектуальное чувство. Чем выше интеллект цивилизации, тем сильнее чувство обреченности. И вот парадокс: безумие порождается разумом.
- Это - не истина, Майкл, - сказал Глебов. - Это лишь образ истины, ее эмоциональное восприятие. Миф. Обезумело не человечество, а лишь часть его. И виной этому не разум. О нет, Майкл! Это заблуждение, будто разум, обращенный в будущее, видит только гибель. Я знаю, что я умру. Временами меня ужасает эта мысль, это знание. Но обреченность, Майкл, не является моим постоянным чувством. Я живу, мыслю, радуюсь, надеюсь и знаю, что я должен умереть, потому что я только волна, несущая энергию через океан жизни. Опора всех наших чувствований в том, что мы умножаем эту энергию. Вот и вся философия. Обреченность, безумие порождаются не знанием об индивидуальной смерти. Это - социальное чувство. Оно принадлежит классу в руках которого богатство, власть и оружие. Награбленное богатство, ускользающая власть и глобальное оружие. Не тактическое, Майкл, не стратегическое, а глобальное. Оружие запугивания и шантажа всего человечества. И вот эта безумная мысль: мы потянем за собою в могилу всех! Но это уже было, Майкл. Мы, археологи, лучше других знаем об этом. Пустыни - эти трупные пятна земли, созданы не временем, а людьми, утратившими разум от жажды власти и богатства. Они добыли эту власть и это богатство. Но золото и власть извлечены из крови и слез. Страшный суд - не для человечества, а для грабителей и узурпаторов. Он грядет. Иначе не может быть. Приговор вынесен давно. Мы читаем строки этого приговора на черепках пятитысячелетней давности. Но человечество - не палач. Самоубийство - вот удел врага, вот казнь, которая должна свершиться. Но мы уже и этого им не желаем. Мы говорим: образумьтесь и живите. Мы умножаем разум, а не безумие. А вы говорите, Майкл…
- Ах, Владимир Николаевич, - вздохнул Селлвуд. - Ведь вы - обыкновенный марксист.
- А это, конечно, большой порок, не так ли?
- Это взгляд лишь с одной стороны, без ощущения объема, полноты истины.
- Боюсь, что мы поссоримся, Майкл, - сказал Глебов. - Но это будет глупо: потому что не время и не место… Кстати, - вспомнил Глебов, - какой совет вы хотели мне дать?
- Совет? Ах, конечно, конечно. Совет… А совет заключается вот в чем, Владимир Николаевич: правдой и неправдой возбуждайте в людях надежду. Безнадежность - краткий путь к безумию. Я так боюсь, что вы увидите наших друзей обезумевшими. Надежда правдой и неправдой! Вот и все.
- Да, - согласился Глебов. - Но вы уже сказали об этом, Майкл: я не забыл ваш рассказ об экспедиции на неведомую планету.
- Спасибо. Но не пытайтесь создать волшебный препарат, Владимир Николаевич. Мы давно разъедены скепсисом и не поверим вам.
- Препарат создавать не буду: у меня уже есть этот препарат.
Селлвуд горько засмеялся.
Пришел студент Коля и сказал Глебову по-русски:
- У Толика истерика. Он бьется головой о стенку, плачет и все время твердит, что он сказал правду. Не могли бы вы, Владимир Николаевич, дать ему что-нибудь успокаивающее?
- Да, конечно, - ответил Глебов. - Сейчас приду.
Ладонщиков успокоился не сразу, хотя действиям Глебова, сделавшего ему укол аминазина, не сопротивлялся. Только бубнил непрестанно:
- Мне это не поможет. Мне теперь ничего не поможет.
- Поможет, поможет, - терпеливо отвечал ему Глебов. - Непременно поможет. У вас такие прекрасные вены. Шланги, а не вены.
После укола Ладонщиков принялся твердить другое:
- Но я действительно видел. Я отлично видел, что ниточка ушла за красную черту. И дозиметр не был испорчен. Это я потом свернул ему голову. Чтоб никто не узнал.