- Ради чего? - неожиданно для всех спросил Ладонщиков, студент Толя. - Ради чего, мистер Селлвуд?
- Не стыдно? - хотел было остановить его Клинцов. - Как вам не стыдно, Ладонщиков?!
- Не стыдно! И не вам адресован мой вопрос. Я спрашиваю мистера Селлвуда, ради чего мы должны щадить друг друга.
Никогда студент Толя не был так дерзок. Трудно было даже предположить, что он способен на дерзость: большие и сильные физически люди, каким был Ладонщиков, как правило, покладисты и добродушны. Покладистым и добродушным был все это время и Анатолий. И вдруг - такая неожиданность.
- Так ради чего мы должны щадить друг друга? - повторил свой вопрос Ладонщиков. - Не молчите, мистер Селлвуд.
- Ну, хотя бы ради того, - не сразу ответил Селлвуд, - чтобы не наносить друг другу напрасные душевные раны, не выбивать последнюю опору из-под ног ближнего.
- А истина? Как быть с истиной? Или будем врать друг другу ради обманчивого покоя? Ведь это даже не ложь во спасение, а ложь ради временного покоя, потому что истина вот-вот откроется всем.
- А вам она, конечно, уже открылась? - продолжал злиться Клинцов. - Она уже у вас в кармане?
- Да! - вскочил на ноги Анатолий. - В кармане! Вот! - он вынул руку из кармана, разжал ладонь, и все увидели на ней - не сразу поняв, что это - сломанный дозиметр. - Это дозиметр, которому я свернул голову. Но свернул я ее не по невежеству, как вам об этом сказал Николай, а от ужаса, от страха: я увидел, что волосок на шкале ушел за красную риску - он показывал смертельную дозу.
- Дурак, - тихо проговорил Клинцов. - Боже, какой дурак…
- Не надо было, - потянул Ладонщикова за подол рубахи Кузьмин, студент Коля. - Зачем же ты?
Наступила тяжелая и продолжительная пауза.
- Но я больше не мог, - вдруг навзрыд заплакал Анатолий. - Я больше не мог носить это в себе… Это меня убивало… Выше моих сил… Знать такое одному невыносимо… Что же делать? Что теперь делать?..
Медленно, со вздохом поднялся на ноги Селлвуд. Он подошел к Ладонщикову, положил ему руку на плечо и сказал:
- Глупо доверять какому-то дозиметру, который, возможно, давным-давно был испорчен. Мне известна эта система дозиметров, студент. Она крайне ненадежна. Бросьте ваши игрушки в яму и успокойтесь. Это все, что я могу вам посоветовать.
Анатолий, продолжая всхлипывать, сел. Селлвуд возвратился на прежнее место.
Опять наступило молчание. И чем дольше оно продолжалось, тем труднее становилось затеять общий разговор - это все понимали: болтать о пустяках казалось кощунственным, а заговорить о главном никто не решался. Но и молчание становилось все более тягостным.
- Я расскажу вам одну историю, - услышали, наконец, они спасительный голос Селлвуда. - Она имеет какое-то отношение к нам. Это рассказ фантаста, фамилию которого я забыл.
- И черт с ней, с фамилией! - нашел, как выразить свою радость, Сенфорд. - Черт с ней, мистер Селлвуд! Рассказывайте!
- Да, - продолжал Селлвуд, - так вот. Некая экспедиция, человек десять, высадилась на неизвестной планете. Все шло хорошо, но вдруг умер один из членов экспедиции. Причина смерти, как установил врач, - вирус, против которого в лекарственном арсенале землян не оказалось никаких средств борьбы. Хуже того, вскоре выяснилось, что все члены экспедиции уже заражены этим вирусом. И, стало быть, экспедиция обречена на гибель. Между командиром экспедиции и врачом состоялся тайный разговор. Суть этого разговора была в следующем: врач сказал, что он не может создать препарат против вируса, но что одно средство все же есть. Это средство заключается в том, что все члены экспедиции должны поверить врачу и командиру, что такой препарат все же создан. Подчеркиваю: поверить.
- Обман? - вставил свое слово Сенфорд.
- Обман ли? Послушайте, однако, что было дальше. Командир собрал всех членов экспедиции, и врач в течение двух или трех часов рассказывал им о вирусе-убийце и о том, как он синтезировал - причем это со всякими выкладками, формулами и так далее - спасительный препарат. А в заключение сказал приблизительно следующее: "Сначала я не знал, как создать такой препарат. Я даже думал, что создать его невозможно. И тогда мы, я и командир, решили надуть вас, сказать вам, что такой препарат создан, заставить вас поверить в это и этой верой победить вирус. Только верой. Ввести же вам я собирался обыкновенную дистиллированную воду. Но теперь необходимость в обмане, который сыграл бы свою чудодейственную роль, отпала. Я создал настоящий, эффективный препарат, который сейчас и введу вам. Он всех нас спасет!" - так закончил свою речь врач. И ввел всем препарат. Все выжили. Даже командир. Погиб только сам врач: он-то точно знал, что никакого препарата он не создал. Вот и все, вся история.
- О-хо-хо, мистер Селлвуд, зря вы все это рассказали. Ведь вы, в сущности, тоже в некотором роде владели чудодейственным препаратом. Теперь же вы выдали тайну. И никакого препарата у вас больше нет, - заявил Сенфорд. - Вы поступили опрометчиво, мистер Селлвуд. Но, с другой стороны, я не верю, будто внушение или самовнушение способно победить вирус. Тем более это не оружие против радиации.
- Пожалуй, - согласился Селлвуд. - Но что-то в этой истории все-таки, думается мне, есть. Не будем создавать новую веру, но и ту, что есть, разрушать не будем. Вот, по-моему, правильный вывод из рассказанной мною истории.
Заговорил Омар. Никто, кроме Глебова, не знал его языка.
- Что он хочет? - спросил Глебова Клинцов.
Глебов выслушал Омара до конца и перевел:
- Он говорит, что надо отвести помещение для туалета, чтоб все знали, где оно, и провести туда свет. Это все. По-моему, очень разумное предложение.
- Счастливый человек, - вздохнул Сенфорд. - Мы думаем, как говорится, о духовном, а он - о туалете! Счастливое неведение, дитя природы.
После убийства Денизы все перенесли свои постели и вещи к алтарю. Глебов назвал их новое жилище палатой, Сенфорд - бункером. Сюда же перенесли запасы продовольствия и емкости с водой.
Селлвуд расположил свою постель слева от входа за контрфорсом. Рядом с ним устроился Глебов - все-таки врач, все-таки ровесник. Следующий контрфорс отгораживал их от убежища Клинцова и Жанны.
Разошлись на послеобеденный отдых.
- Знаете, я плохо себя чувствую, - признался Селлвуд Глебову. - И не потому что горе… Я умею отличать одно от другого. Я физически плохо себя чувствую.
- Я вас посмотрю, - сказал Глебов. - Вы прилягте, и я вас посмотрю. Физическое недомогание может быть следствием стресса. Это же естественно, мистер Селлвуд.
- Почему вы меня не называете Майклом? - спросил Селлвуд.
- Не знаю. Для русских это всегда сложная задача - называть чужого пожилого человека по имени. У нас этим измеряется дистанция. Если по имени, то никакой дистанции. Тогда вы друг, брат. По имени и отчеству - дальше. Только по фамилии - очень далеко.
- Я - далеко? Очень далеко?
- Нет, не очень. Можно бы по имени и отчеству, но у вас это не принято. Вот какая проблема.
- У русских всегда очень много проблем. Я это знаю. Я слышал: вы идете впереди цивилизованного мира, и для вас каждый шаг вперед - проблема. А мы катимся по старой накатанной дорожке. Так?
- Почти так, - засмеялся Глебов. - Почти так, мистер Селлвуд.
Селлвуд лег. Глебов принес чемоданчик с врачебными инструментами, сел рядом.
- С чего начнем? - спросил он. - С кровяного давления?
- Опять проблема? - засмеялся Селлвуд. - Хорошо, я вам помогу: начинайте с кровяного давления.
Глебов измерил давление несколько раз, с небольшими перерывами.
- И что? Скачет?
- Да, скачет. А вы откуда знаете?
- Я это чувствую, Владимир Николаевич, - произнес он с трудом имя и отчество Глебова. - Но это еще не все, что я чувствую. Я ощущаю во рту постоянный вкус крови - у меня кровоточат десны. Кровь есть еще кое-где. Меня с некоторых пор постоянно подташнивает. И потом - что это за язвочки на слизистых оболочках?
- Все проверим, все объясним, - сказал Глебов. - А сейчас измерим температуру. Во всем должна быть последовательность, мистер Селлвуд. Это очень важно. Нельзя, например, выпить стакан чаю, не поднеся стакан к губам. Верно?
- Очень тонкое наблюдение, - усмехнулся Селлвуд.
- Нельзя также, например, - продолжал Глебов, - научиться плавать, не входя в реку. А кто попробует вырастить колос, не посадив в землю зерно, тот никогда этого колоса не дождется. Верно, мистер Селлвуд?
- Очень! Очень верно! Просто невозможно не позавидовать вашей исключительной наблюдательности.
- Иронизируете?
- Конечно.
- И напрасно. Подобный ряд наблюдений может привести к очень важному открытию. Например, к тому, что мы все виноваты в том, что с нами случилось. Все мы виноваты, мистер Селлвуд. И теперь расплачиваемся за эту вину.
- Ох, Владимир Николаевич. Это опять русская проблема: кто виноват? И этот ответ тоже очень русский: все виноваты. Жертвы тоже виноваты. И это ощущение вины дается им как утешение. Гибель - расплата. Не просто гибель по вине преступников, но гибель как расплата за свою вину. В расплате есть смысл. Смысл снимает отчаяние. Так?
- Можно и так, - согласился Глебов. - Но я хотел сказать о другом. Мы мало делали или почти ничего не делали для того, чтобы предотвратить случившееся. Я не знаю, что случилось на самом деле: взрыв базы, случайная катастрофа, обмен ударами - не знаю. Однако все это можно было предотвратить: надо было лишь уничтожить ядерное оружие. Ведь это очень просто: договориться - и уничтожить. И разумно. И благородно. И славой наше вошло бы в потомство. Но мы не договорились…
- Кто не договорился? Мы? Или наши правительства?