- А зачем же сказали? Вот и молчали бы, - сказал Глебов.
- Не мог, Владимир Николаевич. Не было больше сил носить в себе такое.
- Вы такой сильный и вдруг: не было сил. Чепуха это, Толя. Надо было терпеть. Тяжела ноша, но перекладывать ее на плечи ближних - поступок совсем не геройский.
- Но ведь все должны знать. Это же касается всех, - не соглашался Ладонщиков. - Все получили смертельную дозу. Ведь это что-то значит? Надо же что-то делать!
- Что делать, Толя? Ведь если то, что вы сказали, правда, то мы уже все мертвы. Что могут делать мертвые люди?
- Мертвые?!
- Разумеется. У мертвых нет надежды.
- Нет надежды?!
- Не повторяйте мои слова, как попугай, Толя. Прав мистер Селлвуд: дозиметр был испорчен. Дозиметр был испорчен!
- Но как он может это утверждать?
- А как вы можете утверждать обратное? А главное - зачем?
- Что значит - зачем? Но это истина!
- Нет, не истина. Дозиметр мог быть испорчен. Вы могли ошибочно определить его показания. Вы, наконец, просто врете, будто знали, что у вас в руках был дозиметр. Вам стыдно признаться, что приняли его за авторучку, хотели снять колпачок и, как верно сказал ваш друг, свернули ему голову. Вы невежда, Толя. Это, конечно, стыдно. И вот вы придумали себе в оправдание версию, будто увидели что-то там, испугались и так далее. Прекрасная версия. Но вы забыли, что она может убить ваших друзей. А это еще хуже, чем показаться невеждой.
Толя застыл, ошарашенный словами Глебова.
- Видал? - толкнул его в бок Коля. - Я же говорил тебе: не бери в голову! Ни черта ты там не видел. Я даже не помню, чтоб ты подносил дозиметр к глазу. Его надо было обязательно приставить к глазу и посмотреть на свет. А просто так там ничего нельзя было разглядеть. Но если ты чего и разглядел, то вот, - Коля почесал в затылке, - я теперь припоминаю… да, да! припоминаю! у дозиметра и раньше эта самая ниточка или проволочка была за красной чертой. Точно! Чтоб мне с этого места не сойти! Была за красной чертой и раньше! Надо всех обрадовать, Владимир Николаевич, всем объявить!
- Валяйте, Коля! - похлопал Кузьмина по плечу Глебов. - Объявляйте!
Кузьмин вышел к жертвеннику и громко объявил:
- Я припомнил, что дозиметр был точно испорчен! Он и раньше был зашкален!
- Вот и ладно, - отозвался Клинцов. - И не шуми больше: некоторые спят.
Жанна не спала. Да и никто, кажется, не спал: Вальтер и Холланд копались в радиопередатчике, Омар и Саид молились, Сенфорд сидел у ямы, надо думать, в надежде, что кто-нибудь придет к нему поболтать.
- Ведь он врет, - сказал о своем друге Ладонщиков.
- Возможно, - согласился Глебов. - Теперь все наши утверждения зыбки и, в сущности, далеки от истины. Их ценность лишь в том, Толя, насколько они поддерживают наш дух. Ваш друг желает нам добра. Не будем его за это осуждать.
- А ложь? Ведь она сама по себе - зло! Как вы можете так говорить?! - возмутился Ладонщиков.
- Не стану с вами спорить, Толя. Вы будете на сто процентов правы, если мы вырвемся отсюда и будем снова жить среди людей, в обществе. А пока прав ваш друг: мы не можем доводить друг друга до отчаяния даже ради истины. Здесь истина и жизнь несовместимы.
- Но ведь все равно, Владимир Николаевич, - перешел на полушепот Ладонщиков, - все равно ничего не изменится, если мы станем думать, что не поражены, а на самом деле поражены. Все равно умрем. Но достойно, а не так трусливо, хватаясь за каждое спасительное слово. Выйдем к чертовой матери из этого лабиринта на волю, на воздух, увидим солнце, небо, свет… А то ведь подохнем, как жуки в щелях!
- Там нет ни воздуха, ни солнца, ни неба. Клинцов сказал: черная мгла.
- А если и он врет?
- Зачем? Зачем ему врать, Толя?
- Ну, скажем, он так понимает наше благо: сидеть в этом погребе. Для вас наше благо представляется покоем. Для него - сидением в погребе.
- А для вас?
- Если правда, что мы уже мертвы, надо уйти отсюда. Может быть, мы еще доберемся до людей и узнаем, что произошло, живы ли все… Как можно умереть, не узнав об этом?! Владимир Николаевич, мы предаем в себе людей! Теперь мы только существа, а не люди, и печемся только о существовании, а не о том, чтобы до конца остаться людьми. Мне противно это!
Глебов позвал Кузьмина, который заговорил уже было с Сенфордом, сказал:
- Побудьте с вашим другом. Скоро он совсем успокоится. А мне пора.
- Удираете, Владимир Николаевич? - укоризненно спросил Глебова Толя. - Не хотите слушать правду? Как же - покой! Он доведет вас до вечного покоя.
- Хватит! - приказал Ладонщикову Кузьмин. - Имей совесть! Тебе сделали укол, а ты никак не угомонишься. Надо уважать труд фармацевтов и терапевтов.
- А! - отмахнулся от него Ладонщиков. - Остряк-самоучка! Укол надо было сделать тебе, чтоб ты меньше врал.
- Толя, - сказал Глебов, уходя. - И вам истина не принадлежит. А то, что вы предлагаете, можно сделать, лишь зная всю истину. Ее нет.
Клинцов лежал рядом с Жанной, заложив руки за голову. Жанна не спала, он это чувствовал, но молчала. Клинцов тоже молчал: с той поры, как они здесь, разговор стал трудным делом.
Нет, не могу! - вдруг сказала Жанна, поворачиваясь к нему лицом. - Совсем не могу. Жить не могу. Это ужасно. Как мы все это вынесем до конца? Не могу представить, Степан. Не могу! Не лучше ли нам найти… Ну, ты понимаешь, о чем я, понимаешь! - стала она трясти Клинцова за плечо. - Только, чтоб без боли. Попроси Глебова, у него должно быть что-нибудь… Или пойдем к этому ч у ж о м у, пусть он стреляет. Сначала я боялась его, а теперь думаю, что этот ч у ж о й - наше избавление от кошмаров. Только бы он не погиб раньше нас. Отними у Вальтера пистолет, запрети ему охотиться за ч у ж и м…
- Что ты такое говоришь, Жанна! - обнял жену Клинцов. - Ты говоришь невозможные вещи. Успокойся. Успокойся, прошу тебя.
- Как? Как это сделать? Научи меня. Научи меня быть твердой. Научи меня быть смелой.
- Хорошо, - вздохнул Клинцов. - Я научу тебя. Это очень просто, Жанна. Чтобы быть твердой и смелой, надо думать не только о себе. Спасение только в этом. И ни в чем другом. Думай о других. И делай для них все, что можешь делать.
- А что я могу, Степа? Что? Что думать и что делать? Ведь никому нельзя помочь ни ценою усилий, ни даже ценою жизни. Что делать, Степа?
- Ну, допустим, я пойду к Глебову и попрошу у него то, что ты сказала. Мы примем это и умрем без боли и раньше других. Каково же будет другим, Жанна?
- Не все ли равно, Степа: ведь мы этого не узнаем.
- Но предположить можем: мы убьем в них последнюю надежду. А если надежда не напрасна?
- Напрасна, Степа, напрасна. Ты сам это знаешь.
- Не знаю. Не можешь думать о ближних, думай о человечестве, о том, как оно выглядит в твоем лице.
- О человечестве? Да есть ли оно, Степа? И не оно ли нас обрекло на эту ужасную смерть? Боже мой, Степа, о чем ты говоришь?! Ты философствуешь, но ведь это безумие. Пойди к Глебову и попроси… Это меня успокоит. Чтобы не разлагаться заживо, чтобы без боли… Только это меня успокоит, Степа. И отними у Вальтера пистолет.
- Хорошо, - сказал Клинцов. - Я поговорю с Глебовым. Но ч у ж о г о надо убить. Я сам убью его. Спасители, возможно, умрут. Это так. Но ты и все спасенные - вы будете жить. Ради вас я убью ч у ж о г о.
Жанна уткнулась лицом в его плечо и заплакала.
- Ничего-то мы не умеем, - говорила она. - Нет надежды - и нет утешения. Без надежды - все философии только пустые слова. Вот почему был бог: у людей не было надежды…
Земля вдруг вздрогнула, с потолка посыпалась глиняная крошка, запахло пылью. Потом еще и еще: весь холм пронизала вибрация и гул. Где-то в лабиринте произошел обвал, кирпичи падали со странным лязгом и треском.
- Это гроза! - крикнул Холланд. - Это не землетрясение! Это адская гроза, разряды в облаках пыли и пепла! И, кажется, буря!
- Тебе надо что-то делать? - спросила Жанна Клинцова, теснее прижавшись к нему.
- Пока ничего. Потом увидим, что натворит эта гроза. Там электростанция, горючее, колодец…
- Если сильная буря, она может унести ядовитую пыль и дым?
- Куда, Жанна?
- В пустыню, где никого нет.
- Не знаю.
Гроза и буря бушевали несколько часов. В штольне произошел обвал. Потолок обрушился в нескольких шагах от лаза. Под завалом оказался пульт управления электростанцией и помпой.
На расчистку штольни вышли все. Даже Селлвуд, который по-прежнему плохо себя чувствовал, не захотел, несмотря на все увещевания Глебова, остаться в алтарной камере, вышел в штольню вместе со всеми и сидел теперь поодаль от завала, освещая фонарем путь тем, кто носил землю. Землю из завала разбрасывали по штольне, таскали на носилках, в одеялах. У Жанны для этой цели было ведро. Довольно большое ведро. И Селлвуд заметил ей:
- Ведь вам тяжело, миссис Клинцова. Возьмите что-нибудь поменьше, полегче.
- Я признаюсь вам, мистер Селлвуд, - сказала в ответ Жанна, я просто счастлива, что произошел обвал: теперь у всех нас есть работа. А то мне казалось, что я сойду с ума: все были так далеко друг от друга, что уже и не увидать. Теперь мы снова вместе. Я готова таскать эту землю всю жизнь. И мне совсем не тяжело, мистер Селлвуд.
- Я вас отлично понимаю, - сказал Селлвуд.
Они расчистили выход к лазу за три часа.
- Теперь там снова ночь, - сказал Клинцов. - Но надо осмотреть хотя бы электростанцию и помпу. Запускать их без осмотра рискованно. Поэтому я выйду. Все остальные, кроме Вальтера, могут возвратиться в башню.
В башню никто не ушел: все решили дождаться возвращения Клинцова у лаза.