Подарок судьбы. Меня радует, когда мне радуются. И печалит: сколь же много таких подарков я пропустил, не получил, по лености своей, невнимательности, замороченности
Я знаю, девочка, что я тебя придумываю. А ты меня. Мы оба одеваем друг друга в одежды собственных иллюзий. И пока реальность не начнёт рваться из этих нарядов наша радость с нами.
Я знаю, девочка, что я тебя придумываю. А ты меня. Мы оба одеваем друг друга в одежды собственных иллюзий. И пока реальность не начнёт рваться из этих нарядов наша радость с нами.
А девочка-то растёт вежество вон, манеры такие
Здравствуй, Любава. Что-то ты далеко остановилася. Раньше-то я тебя с шеи снимал, а теперь
О-ох «Раньше» продолжается. Только девочка тяжелеет и одежда на ней зимняя.
Ванечка! Миленький! Я тебя так ждала! Так ждала! Все очи просмотрела! Я им всем рты позатыкала! Ну не может такого статься, чтобы ты ко мне не пришёл! Ну не может! Нету такой силы!
Как говорил Чарджи: у поганых клея не было, чтобы Ваньку в землю забить. А здесь, похоже, уверены, что такого клея, в природе и вовсе нет.
Ой, Ванечка! Глянь сейчас совсем подерутся!
Факеншит! Люди это всегда проблема. Маленькие люди большие проблемы. Либо сразу, либо когда вырастут.
Ольбег что-то высказал Алу и теперь молотит его кулаками. А тот только голову закрывает.
Всё правильно: по правилу территории самец Ольбег на своём дворе. Разве что, двор не метил, да и сам ещё не самец. И по правилу сословий: вятший бьёт быдлёнка. Опять же иноземца-инородца-иноверца-чужака. Ксенофобия форева!
Одна только моя «жаба» против.
Бздынь.
Ты! Ты чего?!
Ольбег, выкинутый за шиворот в сугроб, очень удивлён насильственным прекращением проявления его исконно-посконных прав. Любава, забравшаяся ко мне в подмышку, радостно выглядывает оттуда и хихикает при виде ошарашенной мокро-заснеженной физиономии боярского внука. Я понимаю, что при её нынешней эйфории ей хоть палец покажи. Но нехорошо это.
Любава, нехорошо смеяться над глупым ребёнком. Ошибки бывают у всякого.
Я! Я не ребёнок! Я боярский сын! А он а она они все они холопы! Они рабы! Они должны я
Не якай. Это только каша ячневая хороша. Ты не боярский сын. Твой отец, Храбрит, был служилым человеком. Получил вотчину. Но не успел её поднять. Не успел получить боярство. Ты даже не боярский внук: у Акима вотчина есть, но дружина не выставлялась, к князю на сборы не являлась. Тоже боярства нет. Мы с тобой как-бы-полу-недо-почти-псевдо-квази-около-бояричи. Вроде него он такой же ханыч.
Он раб! Он приблуда от какой-то подстилки в ихней юрте
Бздынь.
Как же с ними тяжело Даже с маленькими.
Я просил тебя не говорить плохо о твоей матери. Мне нужно повторять эту просьбу применительно к матери каждого человека, которого мы встретим? Алу мой раб. Если ты в чём-то им недоволен скажи мне. Судить и казнить моего раба моя печаль. Когда ты бьёшь моего человека ты оскорбляешь меня. Ты этого хочешь?
Ольбег, сопя, выбирается из сугроба. Красный от снега, от усилий, от, я очень надеюсь, стыда. Бормочет что-то под нос и выдаёт «убойный» аргумент:
Он поганый!
Ты прав Алу язычник. Но его ли вина в том, что свет веры Христовой ещё не воссиял над Диким Полем? Теперь же, при первой возможности, мы окрестим его.
Нет! Я вере своих предков не изменю!
О-хо-хо И этот туда же. Богословский диспут в детском саду. А когда ж мне прогрессизмом заниматься-то? Топну ножкой, вложу ума в задницу Куда он денется!
Но из моей подмышки выглядывает Любава, тревожно всматривается мне в лицо. Ты как, Ванька, просто тупой погонщик тупого быдла? Твои люди станут такой скотиной. Пока кнутом не щёлкнул стоят-жуют. Щёлкнул перешли на другое место, там жевать будут. Мне это надо?
Алу, в этом мире ребёнок наследует судьбу матери и веру отца. Ты достоин иной судьбы. Так решили серебряные волки. Значит, тебе нужна и иная вера. Никто не будет загонять тебя палкой в купель. Но если ты захочешь я стану твоим крёстным отцом. А потом вы с Ольбегом обменяетесь крестами и станете крёстными братьями. А теперь покажите Алу усадьбу. Он никогда не бывал в таких больших строениях. И не сломайте себе шеи в недострое.
Насчёт «так решили серебряные волки» Но ведь не съели же! Значит не просто «мясо на ножках». Зато теперь «экскурсоводы» будут слушать половчёнка с открытыми ртами. А у меня ещё один неприятный разговор. С чудаком, подпирающим стену конюшни.
Чарджи, почему ты позволил бить Алу?
Ха! Мальчишки пинаются. Дитячья битва. Немножко синяков пойдёт ему на пользу.
Блин! Этот высокомерный придурок делает вид, что не понимает! Не делает не понимает и не хочет понимать. У меня начинают дёргаться губы и скалиться зубы. Им же жить вместе! То, что их сейчас свяжет или разделит, определит отношения на всю жизнь. Я говорю всё тише, переходя всё более в горловое рычание.
Я говорил тебе какую цену готов заплатить за своих людей? И взыскать. С чужих. И стократно со своих. Своего предавшего. Ты предал. «Мальчишки пинаются»? Это была не забава, это избиение, унижение.
Да ну, ерунда. Что я ему, сторож? Пусть сам учится
Ер-рунда?! Я отвечаю за свои слова. Всегда, всем. Я сказал, что ты ему учитель. Ты ему всё. Сторож, защитник, нянька, отец, мать, брат Водишь за ручку, вытираешь ему слёзки и попку, смазываешь ссадины и поёшь колыбельные. А ты? Ты сделал меня лжецом. Ты обидел меня. Ты готов биться со мною? Насмер-рть?