Всего за 100 руб. Купить полную версию
- Готово, - объявляет мастер, ловко сворачивая с пацанячьих плеч вафельное полотенце. На затылке она оставила Кристо тонкую прядь, спускающуюся по шее.
- Состригите это, пожалуйста, - прошу я.
- Почему? Что он будет как французский коммунар? - удивляется женщина.
- Он цыган, у нас не принято.
Мастер с интересом взглядывает на меня и щёлкает ножницами над тонкой кузеновой шеей.
- А вы не та цыганка, которая по-немецки тогда пела? - спрашивает она.
- Да.
- Вы очень смелая девушка! Дай Бог вам и братишке вашему всякого счастья! Не знаю, как вас не побили.
- Ну, положим, полторы недели с сотрясением мозга я потом отвалялась, - говорю я. Специально для Кристо: не хватало, чтоб он заразился подобной "смелостью". И тут же вспоминаю, что пока он и двух слов из нашего разговора не понимает.
Женщина сочувственно цокает языком:
- Вот же озверел народ!
Я угощаю её кофе. Кристо пьёт с нами, так сосредоточенно, словно делает это впервые в жизни.
Я неловко меряю его сантиметром - шею, плечи, грудь, особенно неловко - бёдра. Кристо стоит неподвижно, подняв руки за голову, и снова рассматривает пространство. Вот же человек, которому всегда есть чем себя занять - и потому есть чем отвлечь себя от конфузливости ситуации. Результаты измерений я вписываю в специальные окошечки на сайте, предлагающем рассчитать размеры одежды. Конечно, от того, что на примерку кузена сейчас не потащишь, купить можно только что-то простое и невзыскательное к фигуре: майки, водолазки, толстовки, балахонистые куртки. Джинсы и кроссовки у него есть, остальное - подождёт. Наверное, я похожа сейчас на молодого отца, которому предъявили из роддома младенца, и он, наконец, должен быстро закупить всё то, что этому младенцу нужно и что народные суеверия запрещали ему покупать вдумчиво и неторопливо заранее. И точно так же пытаюсь сообразить: что ещё забыла? Что ему ещё надо - обязательно?
- Телефон у тебя есть?
Мотает головой. Лёгкие волосы больше не взлетают от этого движения - слишком короткие стали.
Телефон нужен обязательно. Меня же чуть не весь день дома не будет, надо с ним связь держать.
- Давай я тебе чаю сделаю?
- Что?
- Ты вся такая взбудораженная. Давай ты посидишь, а я тебе чаю сделаю?
Наверное, именно такое потрясение испытал бы тот молодой папаша, если бы младенец открыл свой розовый беззубый рот и вместо того, чтобы заплакать - заговорил. Я так настроилась на то, что мне теперь надо заботиться о пареньке, что проявление ответной заботы вышибает меня из колеи.
- Хм… да, ладно. Да. Отличная идея. Я пока закажу тебе одежду.
И ещё носки и бельё. Наверняка у него не очень большой запас. И бритву тоже надо: над верхней губой блестит белёсая полоса щетины. И зубную щётку. И мужские носовые платки. Я стремительно прощёлкиваю страницы сайта, отбирая в корзину необходимые предметы. И мужской дезодорант!
Неужели ничего не забыла, а? Нет? Тогда - заказать, доставка курьером.
- Вот. Сахар я уже положил.
Я хватаю кружку и делаю глоток, который тут же, плевком, возвращаю: чай слишком горяч, я обожгла язык и щёки. Я горестно мычу и убегаю на кухню полоскать рот холодной водой.
- Когда делаешь мне чай, обязательно разводи холодной водой. Из фильтра.
- Ясно.
Гуманитарный лагерь многолюден и шумен. Власти Галиции придумали хитрый способ, чтобы избежать толп тунеядцев, бродяг и безработных, захлестнувших Словакию: не раздавать гражданства, а находить родственников в странах Венской Империи. Предполагается, что переезд именно к родным и получение одного с ними гражданства поспособствуют более быстрой интеграции депортантов, то бишь родственники, у которых поначалу и будут проживать люди, будут их пинать на предмет найти работу и снять себе угол. В результате лагерь пока расселяется медленно. Быстрее всех убывают цыгане: у большинства есть родственники в Богемии или Моравии, и, хотя их адресов и телефонов депортанты почти никогда не знают, но имена и примерные даты рождения называют уверено, так что разыскать их - всего лишь дело времени.
Обязанность по уборке территории возложена на самих депортантов. Сначала они её исполняли рьяно, но, чем меньше их остаётся, тем грязнее становится в лагере. Самая чистая территория именно у цыган: всё, что может быть сдано в переработку за деньги, быстро собирают шустрые, всегда всклокоченные цыганята. Они бы и возле других бараков собирали, но там их гоняют, опасаясь, что стянут чего-нибудь нужное или ценное заодно с пустыми бутылками и рваными коробками. Очень аккуратно убираются верующие евреи и бывшие профессора - то ли в силу большей стойкости духа, то ли от большей чистоплотности.
Госька, бегая по своим санитарным обязанностям по баракам, надрывается, изощрённо стыдя разленившихся и подбадривая упавших духом. Она бы и сама схватила метлу и мусорный пакет, только времени у неё нет - по полдня она объясняет кладовщикам и приезжающим чиновникам, зачем надо больше выдавать подгузников, дамских прокладок, мыла, порошка, почему надо не детей налысо остригать, а закупить и привезти средства от педикулёза. Чиновники отбиваются сконфуженно, но упорно, и Г оськин голос от злости аж звенит. Депортанты так и говорят: "опять Госька в колокола забила". Мне кажется, что мне гораздо легче: в силу невеликой житейской сообразительности я исполняю обязанности курьера, объезжая, а чаще обходя и оббегая организации и департаменты. Конечно, приходится мне и в очередях постоять, и настоять иногда на том, чтобы что-то при мне сделали, и заканчиваю я часто позже Г оськи - но столько нервной энергии всё равно не уходит. А она ведь ещё ухаживает за стариками, лежачими больными, инвалидами, исполняет обязанности патронажной медсестры в бараках с новорожденными и постоянно проверяет рты, глаза и головы разновозрастным деткам. А недавно подралась с одним, с позволения сказать, отцом семейства, который решил кулаками утвердить свой авторитет над беременной женой и встретил нежданный отпор от налетевшего вдруг чёрного вихря - Госьки Якубович. Она ему поставила "бланш" и в лепёшку разбила ухо, а он ей сломал ребро и чуть не сдёрнул скальп, а потом ещё и жалобу написал. Едва не вылетела наша Госька из волонтёров, и снова "била в колокола" - впервые в защиту себя, и осталась, после того, как бесстыже задрала перед комиссией водолазку, обнажая огромный, в пол бочины, синяк.
- У тебя же медицинское свидетельство было, - говорю я ей.
- Что та бумажка! Они этих бумажек каждый день мильён видят. Чтобы до человека дошло, надо быть лаконичным и выразительным. Я из-под лежачей больной пелёнку носила, показывала, чтобы дошло до бюрократов, что взрослые подгузники даже при наличии порошка и санитарок нужны. Видела б ты их морды!
Расправившись с бумагами, я забираю у знакомых и незнакомых людей коробки с "подарками": одеждой, тетрадками, книжками, нитками и иголками, расчёсками и резинками, какими-то расходными материалами. Предполагается, что граждане должны всё это организовано нести в пункты милосердия, но таким путём вещи попадают к депортантам в лагерь только через несколько недель. Так что многие просто завели знакомство с волонтёрами и передают через нас всё то, что вообще-то вызывалось предоставить государство, а также то, что оно изначально сочло избыточным для выживания и что при этом делает жизнь и легче, и веселее. Коробки обычно передают безадресно, и я стараюсь разносить их по очереди, не пропуская ни одного барака. Иногда с подарками меня отлавливает Г оська, деловито вскрывает их, выгребает какие-нибудь шампуни и прокладки и убегает. Я не спорю - насчёт санитарных горячих точек ей виднее, а вот некоторые обитатели лагеря злятся, будто у них своё, кровное отобрали. Написать жалобу они, впрочем, не могут - официально все эти вещи я принесла по своему почину и могу отдавать их или не отдавать кому захочу.
После вахты мы вместе идём к Г оське. У нас даже нет сил, чтобы поболтать: мы просто сидим на лестнице на чердак, свесив ноги с края, и таращимся на стенку. Госька смолит сигариллу и иногда вяло жалуется на показушность и бесчувственность государственной системы милосердия. Я киваю в нужных местах.
Домой возвращаюсь уже к полуночи. Кристо молча делает мне чай и бутерброды. Выполняет ли он мои задания, мне уже лень проверять: каждое утро я наставляю его выучить ещё десять слов из словаря и отрабатывать удары "шилом". Для ударов у нас свой тренажёр - несколько кожаных, плотно набитых волосом подушек, на которых я рисую маркером точки. По этим точкам Кристо должен с размаху бить "шилом", не удерживая подушку левой рукой и не поправляя её после удара. Цель - научиться попадать ровнёхонько в отметку маркера. Да и что тут проверять: не тренируется - сам дурак, это в его же интересах. Поэтому я просто бормочу благодарность за спартански-суровый ужин.
Наконец, включаю - негромко - "Луну" и танцую. Когда я только возвращаюсь в хатку, мне кажется, что ноги гудят и сил почти не осталось, но с первыми же звуками песни по моим нервам пробегают электрические заряды, и я бросаюсь в танец - как с края крыши. Руки сами находят верные движения, мышцы и суставы послушны, ноги как будто утрачивают чувствительность - я скольжу над полом, как призрак. Кристо внимательно смотрит с дивана, скрестив по-цыгански ноги.
Должно быть, когда я танцую, меня выносит в те самые десятые измерения, которые он так любит разглядывать.
В пятницу вечером я подарки не разношу - выступаю в парке, поэтому и к Гоське не захожу, возвращаюсь домой раньше. Застаю кузена уткнувшимся в словарь. Всё-таки учит. Лезу за подушками: почти все зверски истыканы. Преимущественно мимо точек. Хороший мальчик.
Кристо поднимает голову:
- Сделать чаю?
- Учи. Я сейчас ужин нам приготовлю.