Всего за 100 руб. Купить полную версию
- Больше года. Тренировки как таковые у меня были лет с семи-восьми. На развитие реакции, на точность и силу удара, на преодоление страха ранить другого… Первый настоящий удар я нанесла спицей в руку брату. Ему пришлось привести меня в настоящее бешенство, чтобы у меня получилось. До сих пор вспоминаю с содроганием - я же могла угодить ему в вену или артерию. Или в какой-нибудь важный нерв… Да и целилась я ему в живот, он просто быстро закрыл его предплечьем. За год он всего лишь научил меня вычислять упырей, выслеживать лёжки, быстро снимать крышку или бесшумно сбегать, если ящиков два. Ну, и колбасу делать. Всему остальному я научилась в детстве.
- Впервые слышу о том, чтобы "волка" брался воспитывать человек. У вас удивительный брат, Лили.
- Ага. Говорят, сейчас с ума сошёл. Но вряд ли от общения со мной, он просто в Буковину трижды ездил. Один раз по вербунке, и два - по контракту. Уже когда он первый раз вернулся, у него глаза были чумные. Хотя он и так никогда по-человечески не смотрел. Мне невестка сказала, что Пеко несколько раз видел нашего отца уже упырём. За одним столом с ним сидел… Даже странно, что отец его не выпил. Ведь своих детей вы в первую очередь обычно, да?
Вампир кидает на меня быстрый взгляд, но отвечает уже снова уставившись в вазочку:
- Необязательно.
Мы молча доедаем мороженое. Батори ушёл в себя, и моё настроение приглушается.
- Лили, как вы смотрите на то, чтобы сегодня ночью сходить в гости? - спрашивает вампир, когда мы выходим из кафе.
- А куда?
- К моему "крестнику".
Проходит несколько секунд прежде, чем я соображаю.
- А как он отнесётся к моему присутствию?
- Он разделяет мои идеи. Более того, готов воплотить их в жизнь.
- А, да… принцип преданности выпитой крови.
- Не без этого.
- Ну, ладно. Только надо тогда журнал какой-нибудь купить, чтобы я не заскучала.
- Не заскучаете. Он поэт и очень нравится девушкам. Правда, не сказать, чтобы ему нравились девушки, но, как говорится, никто не совершенен.
- Да я не очень насчёт поэзии… Вот песни - люблю. И послушать, и спеть.
- Ну, вот и споёте. И станцуете нам. Договорились?
- Ага. А сейчас давайте сходим, поищем карусель?
Вечером я сама не замечаю, как засыпаю на кровати над книжкой. Меня будит Батори - как всегда, прикосновением к плечу. В руках он держит дымящуюся чашку. От неё идёт густой кофейный аромат.
- Вы что, знали, что я засну? - с удивлением спрашиваю я.
- Нет, я сначала просто зашёл. А потом уже сходил за кофе.
- А! Я-то уж думала, может, какое-нибудь неизвестное мне свойство упырской натуры… Вот признайтесь, как вы в Кутной Горе вычислили, что я проснулась, да ещё оказались под моим окном именно в этот момент?
- Под вашим окном я стоял почти два часа. А вы уронили бутылку с какой-то жидкостью на пол, и я услышал.
- Вот так и прощаются с детством, - печально констатирую я. - Когда приходит вредный кузен и рассказывает, что подарки на самом деле приносит переодетый дворник дядя Имре. Давайте сюда ваш кофе. Он сладкий?
- Обязательно. Я когда-нибудь забывал убить его вкус полудюжиной ложек сахара?
Батори присаживается на кровать и наблюдает, как я крохотными глотками опустошаю чашку.
- Ну всё, я готова! - объявляю я, почувствовав себя наконец живым человеком.
- Так и пойдёте в джинсах?
- А что?
- Я думал, вы нам потанцуете. В красивой юбке и паре сотен золотых браслетов.
- Ой, ёж ежович! Сейчас.
Наверное, когда мы идём по ночному Сегеду, выглядим странно: мужик со старомодной косицей на затылке и я, с кроссовками, мелькающими из-под широкой юбки в разноцветных маках. Но это неважно, нас всё равно никто не видит: улицы пустынны. Я ловлю себя на мысли, что мне нравится этот город.
Поэт представляется как Ференц. У него вьющиеся светло-русые волосы, спадающие на плечи, голубые глаза чуть навыкате и острый нос. Мы с любопытством рассматриваем друг друга.
- Так вот вы какая, чудесная Лили, надежда императора Батори, - произносит, наконец, Ференц, и я чувствую ещё большую неловкость, чем сначала. - Как вам наш городок? После Прёмзеля, наверное, очень провинциальный, да?
- Парк у вас тут хороший, - говорю я.
Мы снова таращимся друг на друга, и Ференц спохватывается:
- Вина, закусок?
- Не откажусь.
Он резко хлопает в ладоши: раз и другой. В гостиной почти сразу появляется существо, пол которого я не могу определить. На вид существу лет семнадцать-восемнадцать, волосы у него так же, как у Ференца, по-женски падают на плечи, но фигура вытянутая и плоская, как у мальчика-подростка. На существе свободные брюки и рубашка, поверх которых повязан кухонный фартук.
- Дружочек, - обращается к нему Ференц, - принеси нашей гостье бутылочку кьянти и какой-нибудь закусочки. И нам с господином Батори по приборчику.
У него приятный мягкий тенор.
"Дружочек" кивает и исчезает за дверью.
- Не ломай голову, - говорит Батори. - Это девушка. Её зовут Эльза, но она на имя не откликается. Это не мешает ей быть очень славным человеком.
- Да? А я думала, вы не любите девушек, - обращаюсь я к Ференцу. Он хихикает:
- Я не люблю с ними спать. Это немножко не одно и то же.
- Надо же, - глубокомысленно замечаю я.
Эльза появляется снова, уже с подносом, и ставит на столик возле моего кресла бутылку, бокал и тарелку. Рядом она кладёт медицинские трубочки с иголкой, отставляет поднос куда-то за кресло Ференца и непринуждённо садится на колени у наших ног.
- Позвольте, - Батори открывает бутылку и наливает мне вина. Не успеваю я поднести его к губам, как он уже вскрывает упаковки иголки и трубочки. Пара ловких движений, и игла торчит из вены на протянутой руке Эльзы, а вампир, чуть наклонившись, делает медленные, мелкие сосуще-глотательные движения, обхватив губами свободный конец трубочки. Я чуть не роняю бокал.
Эльза смотрит на меня прозрачными серыми глазами и говорит хрипловато-мальчишечьим голосом:
- Всё хорошо. Я не зачарован, я просто так работаю.
- Мой юный товарищ полностью поддерживает идею мирного сосуществования, - поясняет Ференц. - И, кстати, если в наших краях вам понадобится кровь вампира, я всегда к вашим услугам. Просто по-приятельски.
- Э… спасибо, - выдавливаю я. - Но я ещё Густава не доела.
Улыбка Ференца становится несколько натянутой.
- Он убил двенадцатилетнюю девочку, - с вызовом продолжаю я. - Велев не сопротивляться, но оставив в сознании.
- Хм, да? Надеюсь, на вкус он лучше, чем по характеру.
- Лили, вы лучше закусывайте, - советует Батори, вынимая изо рта трубочку и распрямляясь. Эльза тут же ловко меняет "соломинку", и теперь её кровь потягивает Ференц. По трубочке поднимается жидкость, похожая по цвету на малиновое варенье. Эльза спокойно смотрит на склонённую голову вампира-поэта. Я немного нервно набиваю рот колбасной нарезкой. Интересно, как они рассчитывают порции? Мне так и видится, как побелевшая Эльза валится на ковёр. Но вскоре и Ференц отстраняется и осторожно вынимает "прибор". Девушка тут же вытаскивает откуда-то из столика ватку и протягивает её хозяину дома. Тот аккуратно плюёт на белый комочек, и Эльза прижимает его к кровоточине.
- Чтобы зажило без отметины, - объясняет она, перехватив мой заинтересованный взгляд. Я с умным видом киваю и отхлёбываю вина. Ференц тем временем наклеивает поверх ватки пластырь.
Когда Эльза уходит с подносами на кухню, я интересуюсь:
- А о чём пишут вампирские поэты?
- Поэты всех мастей пишут на одни и те же вечные темы, - чуть расслабленно отвечает белокурый упырь. - Любовь, перипетии жизни, вечные вопросы бытия, что-нибудь по случаю… Бывают, как бы так сказать, зацикленные поэты. Которые признают, например, только политику. Я же редко себя ограничиваю, хотя предпочтение отдаю конечно, тонким переживаниям. Вы понимаете по-венгерски?
- Не то, чтобы так уж хорошо.
- Жаль. А по-немецки я не пишу. Венгерский гораздо поэтичнее, после него никакой другой не кажется пригодным для чего-то более глубокого, чем просто рифмовка.
Спроси меня, и я бы отдала предпочтение гораздо более гибкому галицийскому, но я решаю пока оставить это мнение при себе.
- Ну, раз я не могу развлечь вас стихами, может быть, вы развлечёте нас цыганским романсом? - предлагает Ференц. - Дружочек! Принеси, пожалуйста, гитару.
- Какую именно? - уточняет, появляясь в дверях, Эльза.
- Если есть, шестиструнную, - прошу я. Этой зимой я решила научиться, наконец, играть на "испанке". Правда, пока выучила только две песни.
Взяв в руки гитару, я провожу по струнам, прислушиваясь. Инструмент настроен отлично, и я пробегаюсь пальцами в стилизовано-испанском переборе. Дав затихнуть тревожной, медлительной мелодии, я беру первые аккорды:
Луна в жасминовой… шали…
Ференц выпрямляется и кидает странный взгляд на Батори. Тот будто не замечает, смотрит на меня с самым светским выражением лица.
Спустилась в кузню… к цыганам…
- вывожу я, чувствуя, как рождаются и звенят в голосе медные ноты. Полуосознанно я подражаю неизвестному мне певцу с диска в апартмане Батори:
И смотрит, смотрит ребёнок,
И смутен взгляд мальчугана…
Песня привычно захватывает меня, прожигает, я забываю о Ференце, Батори, Эльзе, о самой себе и плачу вместе с безымянным цыганёнком:
- Луна, луна моя, скройся!
Тебя украдут цыгане,
Они возьмут твоё сердце
И серебра начеканят!