В отрыве от рая - большого ангара, набитого сломанным железом - находит себе другие развлечения. Никогда не забавляется, издеваясь над людьми, даже если его хулиганство со стороны выглядит именно так. Основная причина шкод - экспериментальное познание мира (иногда заканчивается взрывами в лаборатории), иногда - шутка.
Фантазия неуемна.
Никогда не лжет, сплетнями не интересуется, о себе предпочитает не говорить. Поэтому некоторые его поступки остаются загадкой для окружающих.
Особенно - для отцов-командиров.
- 27-
Несмотря на дизитскую морду и фамилию, его приняли хорошо - потому что сам он был хорош. Он шкодил напропалую с юной разбойницей Дитой, и это примиряло с его происхождением товарищей. Он хорошо учился, схватывая на лету, и преподаватели быстро забывали, кто он.
Увы, это касалось тех, кто знал его близко. Те, кто не знал, смотрели косо. А кое-кто - очень косо.
Время от времени какая-нибудь выходка приводила к поднятию дизитского вопроса в стенах академии, и ректор вставлял среди общедисциплинарной риторики что-нибудь вроде: "а этот вообще не наш, где ему иметь понятие о чести анатольского офицера и мужчины". Но Алекс имел понятие - и получше, чем многие. Майор Валка всегда на это указывал.
За это ректор особенно не любил майора Валку.
Совместные шкоды сдружили двенадцатую группу, знаменитая же история с двадцатилетием академии, едва не окончившаяся катастрофой, снова столкнула Алекса Роу с Юрис Бассианус - и это была судьбоносная встреча.
Ребята всего лишь пошутили, зато с таким размахом, что мало не показалось никому.
Собственно, Алекс едва не вылетел тогда из академии, и дизитский вопрос снова встал во весь рост. Курсанты, бывшие причиной грандиозного скандала, так и не узнали подробностей крупного разговора между ректором и Валкой. Ясно было одно: Алекс Роу остался в двенадцатой группе только потому, что Валка уволился с работы, а дочь всемогущего премьер-министра, племянница императора, пригрозила уйти, если уйдет Алекс. В песне о дурной дизитской наследственности появился еще один куплет: из-за черномазого подкидыша с враждебной стороны вынужден был оставить преподавание один из лучших педагогов, гордость заведения. Ректор уже забыл, как строптив и неудобен был лучший педагог. А к куплету приложился гаденький припев о стакнувшейся с дизитцем гильдейке. Его исполняли вполголоса, из-за спины, потому что гильдейка была уж очень непростая, но однажды Алекс таки услышал.
- Повтори, - сказал он сквозь зубы.
- Нет уж, козья морда, - ответил, нехорошо улыбаясь, старшекурсник Гальтейн. - Как-нибудь в другой раз.
Этим он избежал удара по физиономии. Но Алекс хорошо его запомнил.
- 28-
Когда я познакомился с ней, она не показалась мне сколько-нибудь интересной. Девчонка как девчонка, ничего особенного. Они меня тогда вообще не занимали. Разве мог я представить, что через какой-то год буду вздрагивать от одного звука ее имени, видеть ее во сне, даже сочинять нечто неуклюжее в рифму, маяться, не зная, нравлюсь ли ей - а еще позже выясню, что она точно так же изводилась, не зная, нравится ли мне? Мы были глупыми наивными подростками, но наша любовь была взрослее и глубже нас. Так глубоко, что я и умру, наверное, с ее именем на губах.
- 29-
О его чувствах к Юрис академия знала лучше, чем он сам. Они еще только прогуливались по летному полю, вздрагивая, когда их плечи нечаянно соприкасались, а сотня зорких глаз уже все видела, полсотни пытливых умов сделали далеко идущие выводы. Они говорили о пустяках, казавшихся им необыкновенно важными, а полсотни сплетников обсуждали, много ли позволила принцесса черной дизитской морде. К счастью, в голове Алекса плавал блаженный туман, и он просто многого не замечал.
И что было ему до шушуканья и хихиканья где-то за краем вселенной в ту минуту, когда он накрыл ладонью ее руку и она не отодвинулась? Он осторожно погладил ее пальцы, она замерла - а потом ее ладошка шевельнулась в ответ. Он весь был одна правая рука, она - одна левая. От запястья до кончиков пальцев.
Они сидели на ржавой железной раме за ангаром - замечательный ангар номер два… Чахлая трава шевелилась и жужжала у их ног: там шла своя маленькая жизнь, полная радостей и трагедий. Пальцы двух рук нерешительно двигались, едва касаясь, потом переплелись. Два сердца на мгновение замерли. Алекс закрыл глаза, собрался с духом - и опустил на ее руку вторую ладонь. Она придвинулась ближе, повернулась. Ее щека коснулась на миг его плеча. Она тут же попыталась отодвинуться, но он хрипло шепнул:
- Юрис… - она вздохнула и уткнулась ему в плечо. Тогда он повернулся тоже - чуть-чуть - и прижался щекой к ее волосам.
Время остановилось. Но теперь были не только руки - еще и щека, и волосы, и плечо.
Когда они возвращались из-за ангара, ошалевшие, растерянные, оглушенные, сплетя пальцы и не в силах разжать рук, даже Дита, не терпевшая сплетен и разнюхивания чужих личных дел, спросила у Винса:
- Как ты думаешь, он наконец набрался храбрости ее поцеловать?
- Не знаю, - ответил Винс. - Я точно храбрее его. Иди сюда, Дита. - Но Дита вывернулась из-под его руки и со смехом убежала.
Алекс и Юрис не заметили ни ее, ни Алзея.
- 30-
А ей четырнадцать. Немного подросла, похорошела, к пятнадцати обещает стать красивой. Кареглазая - и белокожая, как все гильдейцы. Тонкая, гибкая. Быстрая - о чем знают только те, кто видел ее за пределами академии, то есть никто из товарищей. Зажата, одинока, все еще тоскует по Клеа. Гордится своим офицерским званием: с ним небо кажется ближе, - снисходительно поглядывает на штатских и младшекурсников, пока ее взгляд не останавливается на Алексе Роу.
По ее представлениям, мальчишки люди бестолковые, несерьезные и никчемные, говорить с ними не о чем. И вдруг она осознает, что этот мальчик красив. Довольно странное ощущение, она совсем запуталась: он моложе ее на год, по сравнению с ней так просто дитя, но она смотрит на него - и понимает, что хотела бы разговаривать с ним так же свободно, как любой из стайки его друзей. Они встречались и немного знакомы, но чтобы попробовать подружиться, нужен повод.
Она терпеливо ждет своего шанса, любуясь исподтишка стремительной мальчишеской фигурой и яркими темными глазами - и наконец ловит свою удачу. Нашлось общее дело, в которое можно включиться, не уронив достоинства.
Она ввязывается в безумную авантюру, чреватую неприятностями - зато веселую, - и обнаруживает: ей это нравится. И не только потому, что красивый мальчишка теперь радостно вскидывается, видя ее. В шкоде есть привкус полета, знакомое радостное чувство ветра в ушах.
Ветер гудит все сильнее, захлестывая с головой, и она понимает: дело все-таки в красивом мальчике. Он нравится ей до боли в груди. Что бы ни делать - лишь бы вместе с ним.
Учебный год заканчивается. Что-то происходит между ней и Алексом, что-то, чему она не хочет - да и побаивается - давать название, как будто названное - оно поблекнет и съежится. Она только знает: это прекрасно и ничего лучшего в ее жизни до сих пор не было.
- 31-
- Я, Давид Тайберт, подданный Анатольской империи, вступая в ряды Анатольского военно-воздушного флота, торжественно клянусь: куда бы ни послал меня мой император, какие бы задачи ни возложил на меня, жизни своей не пожалеть для выполнения приказа; клянусь всеми силами защищать мою страну от врага, клянусь быть верным законам Гильдии и соблюдать правила воздушного боя…
- Я, Винсент Алзей…
- Я, Дита Сивейн…
- Я, Александр Роу…
Солнце шпарит вовсю. Лица первокурсников значительны и серьезны. Адмирал Коблейн принимает присягу. Имперский штандарт безвольно повис: ни ветерка. Но на словах адмирала "Империя приветствует своих офицеров" всплескивает сильный порыв, разворачивая знакомое бело-золотое полотнище.
- Поздравляю, офицеры, - добавляет адмирал уже неофициально, от себя. - Вольно.
Строй курсантов с воплем "ура" сбивается, в воздух взлетают белые фуражки. Рявкает духовой оркестр, прибывшие на торжество родные и друзья бросаются обнимать новоиспеченную надежду анатольского флота.
Алекс пробирается к Уокеру. Тот ехидно ухмыляется, но и его проняло; он хлопает Алекса по плечу и ерошит ему волосы, ворчит:
- Офицер, чтоб тебе!..
Суета, радостные возгласы, объятия, поцелуи.
Алекс извиняется и выскальзывает из толпы. Оглядывается. В тени ангара - тоненькая девичья фигурка. Уокер провожает подопечного взглядом, видит, как он подходит к девочке, берет ее за руку, что-то говорит - а она поднимает голову и смотрит на него, и глаза ее сияют - даже издали видно. Даже одним глазом.
Рядом с Уокером переговариваются чьи-то папаши, взглядывают в сторону ангара, и Уокер слышит:
- Вот эта?
- Младший лейтенант Юрис Бассианус.
- Гильдия! Надо ж, кого только не берут нынче во флот!
Уокеру есть о чем подумать по дороге домой.
- 32-
Мы стоим рядом на верхней палубе. Солнце уже погрузилось в тучи, небо стремительно темнеет. Вьются, вскрикивая, чайки, ветер запутался в твоих волосах.
- Я знал - ты однажды придешь, - говорю я.
- Конечно, - ты улыбаешься, а в глазах печаль. - Я скучала. Как ты жил без меня?
- Я не жил, - честно отвечаю я.
- Бедный, глупый, упрямый… - твой голос тускнеет, глаза бледнеют, через твое лицо просвечивают звезды.
- Не уходи, - шепчу я, - возьми меня с собой.
Твои губы тают, шевелясь, но слов уже не слышно.