Судьба любит описывать круги. Кажется, движешься вперед, а смотришь - снова на том же месте.
Я уходил, чтобы не вернуться. Скрип, скрип - с кряхтеньем проворачивается колесо, и те, кого я покинул, идут мне навстречу - и не узнают меня.
Я любил и терял - скрип, скрип - и вновь это лицо, знакомое до мельчайшей черточки, нежное, прекрасное, любимое - и в то же время чужое.
Скрип, скрип… Судьба не отвечает на твои вопросы - она только раз за разом повторяет свои ответы.
Вернусь ли я на землю, где родился?
- 21-
- Госпожа Юрис, сегодня за ужином у нас гость, - Трелей явно добивается, чтобы Юрис надела платье. Не дождется!
- Я курсант академии, - Юрис скручивает волосы в узел и закалывает длинной шпилькой. - Нарядное платье офицера - парадный мундир. Я еще не офицер, но мундир у меня есть, в нем и выйду к столу.
- Но госпожа Юрис…
- Все, Трелей, спасибо за заботу.
И, оставив менторшу кипеть и воздевать руки, Юрис скатывается вниз по лестнице. У двери столовой она принимает важный вид, приличествующий, по ее мнению, будущему офицеру, и входит, печатая шаг, в комнату, где у накрытого стола стоит, вытянувшись, незнакомый мальчик в темных брюках и светлой рубашке. Юрис смотрит на него с превосходством: штатский!
Является отец, и все садятся за стол.
- Знакомься, Юрис. Это Алекс. Он тоже будет учиться в академии.
Значит, не совсем безнадежен. Юрис пытается представить мальчишку в форме и с некоторым неудовольствием заключает, что он не будет выглядеть в мундире идиотом.
- Приятно познакомиться, - цедит Юрис и замолкает, не зная, что еще сказать.
Алекс слегка кланяется:
- Мне тоже приятно, госпожа. - И тоже замолкает.
Говорит один отец. И, как всегда, назидательно.
- Империя возлагает большие надежды на нынешнее поколение офицеров военно-воздушного флота, - вещает он. - Современный офицер должен быть готовым к частому обновлению и совершенствованию технического вооружения…
Юрис привычно перестает слушать. Мальчишка сидит напротив, вид у него слегка ошарашенный. Не привык к папиным речам. Юрис страдальчески возводит глаза к потолку. Мальчишка широко улыбается. Юрис тихонько фыркает.
- Ты умеешь водить ваншип? - вполголоса спрашивает она неожиданно для самой себя.
- Немного, - отвечает он. - Зато я могу разобрать и собрать двигатель с закрытыми глазами.
- Здорово! - а он вовсе, кажется, и не противный. - А я летаю хорошо, а в двигателях разбираюсь плохо. Но я научусь. В академии здорово учат, ты увидишь.
- …и несомненно, Империя чем дальше, тем больше будет нуждаться в знатоках стратегии и тактики, коими, надеюсь, будете и вы, молодые люди! - веско произносит папа.
Уфф! Ну, кажется, теперь все. Главная назидательная речь закончена.
- Непременно будем, папа, - говорит Юрис, а сама подмигивает мальчишке. Он с трудом удерживается, чтобы не прыснуть.
- Да, господин Бассианус, - в голосе Алекса, однако, нет и тени смеха. Выдержанный какой, надо же!
Ужин продолжается в торжественном молчании и веселом переглядывании.
После ужина курсант Бассианус провожает нового знакомца до дверей. Его уже ждет какой-то штатский.
- Пока, Алекс, - говорит Юрис. - Увидимся в академии.
- Пока, Юрис, - отвечает Алекс. - Ага, увидимся!
И они со штатским уходят.
Юрис поднимается в свою комнату. Еще неделя каникул - но, слава богам, она проведет их в загородном поместье. Никос и Агата еще не видели ее в форме. Да, и надо же похвастаться, что она научилась водить ваншип. Если честно - вовсе не так хорошо, как она водила свою звездочку там, в Грандстриме. Но ничего, все впереди.
Наутро Юрис начисто забывает высокого темноглазого мальчика, с которым ей предстоит три года учиться в одной академии.
- 22-
Так получилось, что все корабли, на которых я летал, я строил сам. Конечно, не от первой карандашной линии до последней гайки, но все же… Даже в моей красавице, в моей серебряной мечте, которая на самом деле вовсе даже черная, есть несколько узлов, собранных моими руками.
Но незабываем все-таки - он.
Он был маленький и очень старый. Выщербленный металл обшивки, заржавленные стрелки приборов, треснутые цилиндры гидравлики и сношенный в хлам допотопный двигатель с разбитыми трубками.
Когда он ожил и зафырчал, как рассерженный кот, я заплакал от счастья. Правда. Наверное, это был последний раз, когда я плакал.
Нет. Вру.
Не последний.
Но это уже никого, кроме меня, не касается.
- 23-
- Где ключ на двенадцать?
- Спроси Алекса, он брал.
- Алекс!
- Несу, несу уже, Альфи!
- Что теперь ковыряешь, будущий офицер?
- Мы с Рессиусом отлаживаем подачу клавдия на трофейном движке, а что?
Вмешивается Уокер.
- Альфи хочет поспорить, Алекс! Альфи, сколько ставишь на то, что движок не запустится?
- Дураков нет, - ворчит Альфи под общий смех. - Я уже четыре раза проигрывал, хватит!
Задвинутый в угол, стоит неказистый старый ваншип, выжимающий, ко всеобщему восхищенному изумлению, сто двадцать узлов. По вечерам после работы Алекс гоняет на нем вокруг верфи, закладывая петли.
Рессиус в таких случаях отворачивается - смотреть страшно, что вытворяет неугомонный пацан.
А Уокер никогда не отворачивается, смотрит с интересом и после особенно лихих виражей показывает Алексу большой палец.
Еще Уокер учит Алекса стрелять и очень доволен его успехами.
- Если выбьешь сто из ста, подарю тебе одну штуку, - говорит Уокер. - Замечательная вешь!
- Какая? - глаза Алекса загораются.
- Восемьдесят из ста, - отвечает Уокер. - Еще рано тебе знать о ней. Тренируйся.
Но в последний вечер перед отлетом в академию Алекс выбил только девяносто пять.
- Ничего, - утешил Уокер. - Все впереди. Помни - сто из ста. Замечательная штука ждет тебя. Учись, парень, как следует. На каникулах постреляем снова.
Назавтра началась учеба в академии.
- 24-
Я стою среди высокой, зеленой, сочной травы, какой не бывает ни по эту, ни по ту сторону мира. Лохматые красноватые метелки качаются возле моего плеча, тихонько позванивая - и над всем лугом стоит переливчатый звон. Потом я замечаю, что он перекатывается волнами, то тише, то громче, иногда затихая - на грани слышимости - и постепенно усиливаясь, так что начинают ныть уши.
Над лугом медленно поднимается огромный багровый шар. Его поверхность рябит и мерцает, по ней скользят пятна и полосы, и вдруг я понимаю, что эти пятна движутся в одном ритме со звоном поющего луга.
Мне тревожно и в то же время светло.
Я просыпаюсь с улыбкой, а в груди пушисто возится и щекочет счастье.
- 25-
- Роу - полкозы! Роу - полкозы!
Кажется, надо было обидеться? А он опешил:
- Почему полкозы?!
- Потому что черный, вот дурак!
Алекс вспомнил здешних коз и засмеялся:
- А, вон оно что! Согласен на полкозы - я черный, никто не скажет, что я козья жо… задница!
- Зато козья морда!
- Ну и ладно, я козья морда, а вот ты как раз и есть козья задница, Тайберт!
Дита Сивейн встряхнула кудрями и залилась смехом.
- Тайберт - козья жопа! Роу, ты классный парень. Но все-таки скажи, откуда такие черные берутся.
- С той стороны Грандстрима.
- Врешь!
- Чтоб мне лопнуть.
Тайберт, поневоле проглотивший "козью жопу", которую сам же и накликал, выкатывает глаза:
- А что с той стороны Грандстрима?
- Дизит.
В комнате повисает несколько растерянная тишина.
- Дизит? - говорит Сивейн сурово. - Лучше бы тебе молчать об этом, парень.
- Я б и молчал, да вы все равно узнаете, лучше сразу.
- Почему это узнаем?
- Потому что у меня дизитская фамилия, дизитская морда и в бумагах черным по белому написано, кто мой отец. Вся академия будет знать через неделю.
- Мы воюем с Дизитом, - говорит Тайберт. - Я не хочу воевать с тобой лично, Роу, но тебе многие припомнят подлые нападения на мирные города.
- Да, я уже слышал про подлый Дизит… Ну все равно я анатольский гражданин, как и все вы.
- Кому только не дают гражданство в наше время, - хмуро сказал Лемме. - Премьер-министр гильдеец, вот и мутит.
Алекс благоразумно промолчал насчет гильдейцев и премьер-министра. Еще не хватало. Достаточно того, что он полкозы. Хорошо еще - передняя половина, а не задняя.
- 26-
Тринадцать лет. Продолжает расти в длину и совсем не растет в ширину. Ноги и руки уже не кажутся непропорционально длинными, зато размер обуви уже почти мужской, а икры тонкие. Трудно подобрать сапоги - если в ступнях не жмет, так голенища широки. Курсант военной академии, поэтому аккуратно пострижен и аккуратно одет. Впрочем, вырываясь на верфь, за несколько часов возвращается к естественному состоянию - рабочему комбинезону, какой не жалко, и машинному маслу.
Когда он стоит, вытянувшись, тонкий и легкий, он - просто загляденье. Девочки и заглядываются. Ему же они пока совсем не интересны, смысл существования противоположного пола еще не открылся ему, девчонок оценивает только по человеческим качествам. Именно поэтому дружен с сокурсницей Дитой Сивейн: что она хорошенькая, он просто не замечает, а вот ее неистощимость на выдумки и шкоды ему близка и понятна. Сам такой.