Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
- Любима, а вот скажи без утайки - красивая я… или так, не очень?
- Тьфу ты, - рассмеявшись, Любима обняла подругу. - Ну, конечно, красивая, Реченька, о чем говорить-то? А тебе, видно, понравился тот молодой волхв, о котором рассказываешь, ну, признайся!
Речка зарделась. Круглые щеки ее покраснели и напоминали два наливных августовских яблока. Посмотрев на подружку, Любима снова не выдержала - рассмеялась, да и кто другой выдержал бы, слишком уж смешная была девчонка.
- А мне Ярил нравится, - погладив Речку по волосам, призналась Любима. - Да вот только не хочет батюшка отпускать за него, голь-шмоль, говорит, ни богатства у него, ни представительности. Ну, да богатство дело наживное… Много чего замыслил Ярил, глядишь, что и выйдет - ума-то ему не занимать, ну, да ты и сама знаешь.
- Знаю, - кивнул Речка и, замолчав, принялась сучить пряжу. На губах ее играла мечтательная улыбка.
- Вот, с Порубором в дальнюю дорожку ушли, к Роси-реке, местечко под дворище присматривать, - тихо говорила про суженого Любима. - Скоро уже и вернуться должны, чай, присмотрели.
- А Порубор, что ж, не присмотрел еще себе невесту? - отвлеклась от своих мыслей Речка.
Любима отмахнулась:
- Да рановато ему еще.
- Чего ж рановато? Парень красивый, видный.
- Серьезный он слишком, - пожаловалась Любима. - Сама знаешь, девы таких не очень-то любят. Так, верно, и проживет в бобылях, коли не попадется такая, что силком скрутит.
- Ой, а к нам на волхвование много всяких дев ходит! - всплеснув руками, поведала Речка. - И Самвина, кузнеца Панфила дочка, и Радислава с Подола, и многие… Слушай-ка, а давай и ты сходишь! Увидишь, как весело. В пятницу вечерком и пойдем.
- Не выйдет в пятницу-то, - с видимым сожалением отозвалась Любима. - Батюшка не отпустит, в пятницу вечером да в субботу самая работа, народу много - купцы на торжище приедут, людины… Вот если б как-нибудь днем.
Речка расхохоталась вдруг, показывая крупные ослепительно белые зубы:
- Так завтра мы как раз днем собираемся. Не все, правда… Пойдем, а?
- А и сходить, что ли? - Любима задумалась. - Все равно, когда еще Ярил с Порубором вернутся. И чего днями дома сидеть?
- Верно. Так пойдешь?
- Инда пойдем завтра, - наконец решилась Любима. - И в самом-то деле!
Назавтра нарядились девки. Речка - в белую, с вышивкою, рубаху, поверх - варяжский сарафан, темно-синий, сборчатый, заколотый двумя бронзовыми фибулами, начищенными так, что больно глазам, и не скажешь, что бронзовые, - золотые, как есть золотые! Поверх этой одежки накинула шубку бобровую, желтым немецким сукном крытую, на ноги постолы кожаные, обмотки белые, льняные, узким золоченым ремешком перевитые, - ух и дева-краса, пухленькая, толстощекая, а в шубке-то этой еще и шире, чем есть, казалась. Смешная! Любима тоже с утра принарядилась, очаг затопив да слуг пошпыняв для порядку, - видя такое усердие, дедко Зверин уступил, отпустил днем на прогулку, строго-настрого наказав, чтоб ужо к вечеру возвернулась. Еле дождалась подружку дева, все по двору бегала, в ворота выглядывала. А уж Речка-то издали еще рукой замахала, бежала - подпрыгивала:
- Ну, что, отпустил батюшка?
- Отпустил, - обняла подружку Любима. - Сказал, хоть до темноты гулять можно. Ну, идем, что ли?
- Идем! Ух, и красива ж ты, Любимка! - Речка беззлобно ущипнула подружку за бок. Любима засмеялась. И в самом деле, по улице шли - парни встречные шеи свернули. Еще бы! Этакая-то краса - Любима. Волосы воронова крыла из-под шапки бобровой по плечам распущены - старухи пусть плюются, а молодые завидуют. Зеленая туника - узкая шерстяная, до самых пят, поверх - небрежно плащик наброшен, не бобровый, беличий, ветер распахнет полы - вся фигурка видна, вот и посворачивали головы парни, поразевали рты, а кто и в лужу свалился.
- Эй, девы, орешками угостить? - это уж на Подоле, в виду Градка, повстречался молодой парень. Подружки переглянулись, отнекиваться не стали, подставили ладошки:
- Ну, угости.
Парень насыпал орехов, заглянул в глаза Любиме:
- Как хоть звать-то тебя, дева?
- Пафнония, ромейского гостя женка.
- Ой, врешь, поди?
- Да ладно, не верь!
Со смехом девчонки пошли дальше. А солнце, переменчивое весеннее солнце, так и сияло, выпорхнув из-за облачка, снег таял, и в лужах отражалось голубое небо. Мимо проскакал отряд гридей - в кольчугах, на сытых конях, с красными, обитыми по крагам медью щитами. Гриди тоже свернули шеи, а кое-кто и помахал девкам, невзначай пустив коня в лужу.
- Вот ведь, обрызгали, змеи! - погрозила им кулаком Речка.
- Да не сердись ты, день-то какой хороший сегодня!
- И вправду…
- Ну, где твое капище? Небось, за тридевять земель, на Щековице?
- А вот и не угадала! На Подоле, только ближе к Глубочице.
- Тоже не близехонько. Говоришь, весело там?
- Да уж, не грустно.
На самом краю Подола, в березовой рощице, уже собрался народ - все больше молодые девчонки и парни. Посреди небольшой вытоптанной полянки был вкопан украшенный ленточками идол - похоже, Перун, рядом с ним кругом стояли идолы поменьше. Двое одетых в длинные балахоны волхвов - высокий носатый и пухленький, с круглым лицом - периодически воздевая руки к небу, неспешно прохаживались рядом с идолами и что-то вполголоса напевали. Молодежь переговаривалась и смеялась. Кто-то окликнул Речку, та обернулась, помахала рукою…
- Вельвед! - вдруг пролетел в толпе шепоток. - Вельвед-волхв.
Все расступились, давая дорогу приехавшему на гнедом коне волхву - бровастому, морщинистому, с темными, глубоко посаженными глазками-щелочками. В пегую бороду жреца были вплетены алые ленточки. Опираясь на посох с позолоченным навершьем в виде человеческого черепа, Вельвед важно прошествовал к идолам. За ним поспешал красивый юноша, темноволосый и светлоглазый, с большим белым петухом под мышкой.
- Это и есть твой любимчик? - обернулась к подружке Любима. - Красив, ничего не скажешь.
- Велимор-волхв, - тихо пояснила Речка. - Самый молодой из всех. Смотри, что дальше будет. Сам Вельвед здесь - кудесник изрядный.
Любима с любопытством вытянула шею. Бровастый Вельвед, дойдя наконец до главного идола, повернулся и три раза ударил посохом в снег. Собравшиеся притихли.
- Злые вести принес я вам, люди, - громко возвестил волхв. - Вчера на Подоле родился двухголовый козленок, а еще раньше - телятя о трех главах. Не к добру то, люди, ой, не к добру. Чую, дуют над Киевом черные ветра, шевелят под снегом траву-одолень, задувают под крыши. Зло, зло летит над вашими головами, бойтесь же и паситеся! И травень месяц стоит - видите? - то дождь, то солнце ясное, а то ветра буранные. Никогда такого не было, нынче - есть. Смерть, смерть крыла свои черные растопырила, чуя я ее, чую…
Отбросив в сторону посох, Вельвед упал лицом в снег, завыл, раздирая в кровь щеки:
- Горе нам, горе!
- Горе нам! Горе! - эхом подхватили волхвы. В толпе кто-то завизжал, кто-то заплакал.
- Не бойтеся, люди, - вдруг вскочил на ноги Вельвед. Звякнуло на его морщинистой шее ожерелье из золотых черепов. - Боги хотят жертвы! И будут милостивы, если мы будем их чтить… - Он обернулся к отроку, и тот с поклоном передал ему трепыхающегося белого петуха.
Вельвед вытащил из-за пояса нож:
- Прими же, Перун, нашу жертву!
Отрубленная петушиная голова упала в снег, кровь брызнула прямо на идола. Волхвы - и снова кто-то в толпе - громко запели:
Славься, славься, Перун-громовержец!
Славься, славься!
- Славься, славься! - подхватили в толпе, кто-то опять завизжал. Собравшиеся, по знаку волхвов, обряди друг друга за плечи и, ритмично покачиваясь, продолжали петь, все громче и громче:
Славься, славься!
Славься…
Казалось, в небе померкло солнце и весенний день превратился в темный осенний вечер. Не было уже видно ни ясного голубого неба, ни белых веселых облачков, ни березок - один лишь ритмичный мотив:
- Славься, славься!
Вдруг главный жрец, размахнувшись, стукнул порохом по березе. Все замолкли, волхвы - и многие из собравшихся - с рыданиями повалились в снег, терзая себе ногтями лица.
Речка, поглядев вокруг пустыми глазами, тоже сделала попытку упасть… и упала бы, кабы ее не поддержала Любима.
А Вельвед неожиданно бросился бежать прочь и исчез среди берез. К орошенному кровью идолу подошел светлоглазый отрок - Велимор.
- Ой, не плачьте, не рыдайте, люди добрые, - гонким мальчишеским голосом задорно воскликнул он. - Принял громовержец Перун нашу жертву, и тъма-злобище прошла на этот раз стороною. Так возрадуемся ж тому, люди!
Выхватив неизвестно откуда бубен, он забил по нему ладонью, запел, подпрыгивая в ритм песне:
Весна, весна,
Приди к нам, весна!
Подбежал к девкам, схватил крайнюю за руку:
- А ну, в хоровод, девы!
А дальше уж пошла потеха! И песни-то пели:
Приди к нам, весна,
С калиною-малиною,
С черною смородиной,
С цветами лазоревыми,
С травушкой-муравушкой!
И через зажженный костер прыгали, и пироги-лепешки ели, пивом да сбитнем запивали! Потом завязали Велимору глаза - тот пошел ловить дев, споткнувшись, растянулся со смехом на снегу…
Речка ткнула подружку рукой:
- Ну, как?
- А вроде и впрямь весело! - откликнулась та. - А начиналось-то как? Вот уж никогда б не подумала…
А мы просо сеяли,
А мы просо сеяли,
Ой, дид-лало, сеяли!