Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
* * *
Композитор, трясясь от нетерпения, собирал с пола разбитые клавиши. Вставил на место. Поднял тонкие, трепещущие пальцы и замер, вслушиваясь в вечность.
Историк схватил с пыльного подоконника чахлый кактус, внезапно раскрывшийся цветком удивительной красоты, и подарил библиотекарю. Девушка смущённо покраснела.
Поэт яростно молотил по клавиатуре и приговаривал:
– Ай да Десятая! Ай да… молодец, словом.
Десятая муза улыбалась миру счастливой, нежной и всепрощающей улыбкой.
И даже Солнце не ревновало.
Разве можно ревновать саму Любовь?
Июнь 2015 г.
Кубок
Денис сцепил руки на груди. Сказал:
– Резо, нам не нужна война. Мой сектор ещё от чумы не очухался, да и твой тоже. Ресурсов едва хватает на выживание.
Резо усмехнулся, поскрёб чёрную щетину:
– Что, испугался, ботаник? Это тебе не овощи на дерьме выращивать, для войны яйца нужны.
Денис вспыхнул, схватился за пояс – нащупал пустоту. Оружие, естественно, оставил перед входом. Резо заржал:
– Гы, яйца ищешь? Скоро мы придём, поотрываем вам бубенчики. А девок ваших…
И начал в красках расписывать, что они сделают с женщинами сектора. Денис понимал, что соперник провоцирует, но перед глазами всё равно вставала страшная картина: кричащая от ужаса полуголая жена, прикрывающая собой дочку.
Сдержался. Заговорил с нажимом:
– Резо, послушай, выгоднее торговать. Мы восстановили гидропонику, на овощи можем менять то, что есть у вас. Нам нужна энергия. Под тобой лаборатории, там много интересного. Например, запасы солнечных панелей.
– А мяска тебе не надо? – спросил брюнет и захохотал, – мы вчера третий сектор взяли, погуляли от души. Мяса теперь – завались. А, ботаник? Чего кривишься? Ты же учёный. С твоей точки зрения все животные белки одинаково полезны, и человечина тоже, ха-ха-ха!
Денис сглотнул кислую слюну. С тоской подумал: "Не было смысла в переговорах. И уйти не даст".
Когда-то Станцию соорудили для спасения человечества, бегущего с погибающей Земли. Их были сотни – стальных ковчегов на орбите, оснащённых гидропоникой, конвертерами и солнечными батареями, оранжереями и лабораториями… Неизвестно, как дела обстояли у остальных – на этой Станции мятеж вспыхнул практически сразу. Десятки тысяч погибли в первые дни – от пуль, пока ещё были запасы огнестрела, потом от самодельных ножей и топоров. Затем были голод, эпидемии, стычки между секторами – и новые смерти, деградация, средневековье в космосе.
Резо приблизился, обдал вонью:
– Вы отдадите всё. Вашу дерьмовую картошку, и девок, и энергию – столько, сколько я захочу. Никакой торговли. Мир вы не купите – только получите, как мою прихоть.
– Ты же человек, – попытался Денис, – должно же быть какое-то благородство. Справедливость.
– Благородство?
Брюнет смеялся до слёз, искренне.
– Знаешь, ботаник, я на Земле в юности рукопашкой занимался. Всерьёз. Об Олимпиаде мечтал. Однажды бился на кубок области, с таким дрыщом, как ты. Бровь ему порвал, юшка хлещет. И руку сломал. Добить было плёвым делом. А я глянул на него: еле стоит, весь в кровище. Ну, и пожалел. Расслабился. А он меня подсёк – и на болевой. Кубок, красивый такой, с орлом на крышке, этому засранцу достался. С тех пор – никаких соплей. Добиваю, чтобы не подсекли. Понял, чмо?
Денис посмотрел на Резо. Произнёс:
– Отпусти меня. Я откуплюсь. Дам достойную цену за мир.
– И чем заплатишь?
– Увидишь.
* * *
Денис поцеловал встревоженную жену. Из коробки со старым хламом вытащил кубок с полустёртой надписью. Спросил:
– А где крышка?
– С птичкой? – дочка улыбнулась, – я играла, сейчас принесу.
Денис облегчённо вздохнул и потрогал еле заметный шрам на брови.
Апрель 2015 г.
Неформат
– Как это "неформат"?
Слёзы разъедают горло. Мир тупых людишек опять отторгает меня.
– Девушка, вы рехнулись? Конечно, неформат! У нас детский журнал! Наши читатели – милые, розовые, невинные малыши. А у вас Колобок убивает бабушку и насилует лису.
Хлопаю себя по лбу:
– Поняла! Надо наоборот?
– Идиотка! Не звоните и не пишите больше.
– Но мне нужны деньги, понимаете? Я на мели. Если не берёте текст, может, купите мои пирожки? Я отлично пеку…
Отключился.
Захлопываю ноут, как крышку гроба. Слёзы только этого и ждали.
Цырик скулит.
– Ты один меня понимаешь, дружок.
Машинально тереблю косу. Беру румяный пирожок, откусываю. У меня постоянный стресс из-за лишнего веса. Чтобы снять стресс, я кушаю. Поем – вроде и легче. То есть, тяжелее в смысле веса.
Замкнутый круг.
Мама бы не одобрила.
У Цырика течёт слюна. Капает на линолеум, шипит.
– Фу! Плохая собака! И так весь пол в дырах, как сеть ловцов человеков.
В дверь звонят.
Небось, соседка. Будет скандалить: Цырик опять выл всю ночь. Луну он принимает за кусок сыра, но допрыгнуть не может и расстраивается.
В дверь звонят.
– Да иду я!
Бросаю огрызок пирожка – грохают челюсти. Выиграл опять Левик. Остальные смотрят на него и скулят.
Ищу тапочки. Один скрючился под батареей, трепеща от ужаса. Второй превратился в обслюнявленный комок и потихоньку растворяется.
– Цырик, опять! Получишь у меня.
Шлёпаю босиком. Пятки прилипают и отрываются с треском Надо всё-таки взять себя в руки, помыть полы.
– Ага, – бормочу я, – стоит только начать. Потом взбредёт сделать макияж, педикюр и побрить ноги. И туфли купить. А деньги-то откуда?
Открываю.
На пороге – двое. Постные лица, выражающие мировую скорбь.
– Здравствуйте. Вы верите в Бога?
– А вам-то какое дело?
– Мы – волонтёры Христианской ассоциации обличителей Сатаны, ХАОСа. Вам надо извергнуть дъявола из души своей.
– И как вы себе это представляете технически?
– Мы войдём?
Испуганно обходят липкие пятна, бормоча что-то про косу смерти.
Вздрагиваю. Как они догадались?
Цырик, почуяв чужаков, хором гавкает. Как всегда, ходуном ходит сервант, пласт штукатурки отваливается от потолка и падает на голову первому. Теперь он похож на моего бывшего. Блондина.
– У вас собачки? – севшим голосом спрашивает второй.
– Ага, Цырик. Левик, Правик и Проглот.
– Четыре?
– Один.
Изумлённо переглядываются.
– Пирожков не купите? С мясом. Вкусные!
Мотают головами (с первого при этом летит штукатурка):
– Мы не потребляем плоти несчастных зверушек.
– Почему "зверушек"? Проходите на кухню.
Первый видит Цербера и начинает визжать. Зря. Пёсик пугается громких звуков и перестаёт себя контролировать.
Отработанным движением набрасываю второму на шею свою косу. Трепыхается он недолго.
Цырик довольно чавкает.
Собираю остатки в ведро, несу в морозилку. Там ещё есть место на верхней полке, рядом с моим бывшим. Нижнюю целиком занимает мама. А ещё ругала меня за лишний вес.
Начинка для пирожков есть, а что толку? Всё равно не покупают.
Лучше бы редактор взял мою сказку.
Сентябрь 2016 г.
Следующий!
Семь.
Ободранными пальцами дёрнуть клапан разгрузки.
Шесть.
Нащупать продолговатое яйцо гранаты. Omne vivum ex ovo. Смерть тоже из него. Конец отсчёта.
Для меня. И для ЭТИХ, ниже по каменистому склону – вопящих, предвкушающих. Они уже поняли, что я пустой; что последний магазин, выплюнув последнюю очередь, превратился из надёжды в ничто, в смятую банку из-под пива, в использованный презерватив.
Они ухмыляются, дают отдых раскалённым стволам и сладострастно поглаживают рукоятки опытных ножей. Вечно голодных ножей. Ножи нахлебаются моей, ещё живой, крови. Ножи будут минусовать: минус ухо, минус сморщенный от ужаса пенис. Плюс девять метров вытянутых на свет божий (божий?!) кишок. Итог под чертой: мои потроха и тягучая слюна на изуродованных счастьем харях мучителей.
Хрен им.
Пять.
Обломанным ногтем подхватить заусениц чеки. Супермены в кино рвут кольцо зубами. Брехня. Нет таких зубов. Сначала – пальцами согнуть усики, сблизить, слепить. Как два тела перед последним танго.
Четыре.
Палец – в кольцо. Венчаюсь с тобой, милая. Моя гладкая, моя прохладная, моя осколочная. Будь со мной ласковой, девочка. Не подведи.
Три.
Она летит. Освобождённая. Свободная.
Морды тех, на склоне, начинают вытягиваться. Они ещё вопят. Но уже от другого предвкушения.
Человек – мерзкое существо. Всё время орёт. Рождается – орёт. Радуется – кричит. Рыдает от горя, верещит при оргазме.
Видит трёхсекундную смерть – визжит.
Заткнитесь уже.
Послушайте лучше, как шелестит песком вечность.
Два.
Смерть танцует, белые одежды её развеваются и открывают на миг прекрасное тело.
Иди ко мне, желанная.
Пульс – сто шестьдесят. Я приготовил ложе для нас с тобой, видишь? Оно засыпано, как лепестками роз, горячими благоухающими гильзами. Оно украшено обрывками бинтов в бурых пятнах. Резиновый жгут, сорванный впопыхах с приклада, свернулся змеем-искусителем.
Иди же, познай меня!
Один.