Тимур Максютов - Про звезду (сборник) стр 20.

* * *

Глаз заплыл – я ничего толком не вижу. Будто в тумане. Голова кружится. На пересохшие губы льётся тонкой струйкой вода.

– Давай, москаль, глотай, – бормочет Бульбаш, – помирать он собрался, ишь.

Они меня выходили. Отказывая себе в скудной доле воды и пищи.

Бульбаш сначала каждый день царапал на земляной стене ногтем чёрточку – отмечал дни в плену. Когда перевалило за сотню, бросил.

– Сейчас в Минске весна, – говорил он, – девчонки короткие юбки надели. Эх, командир. И чего тебе приспичило? Подумаешь, одним чуркой больше, одним меньше.

– Заткнись, – бурчал Мамай, – там дети были. Представь, что это – твой брат.

– Нет у меня братьев, один я у бацьки.

– А у меня есть. Азимбек, двенадцать ему. В Бишкеке тепло сейчас. Скучает, наверное. Его без меня на канал купаться не пускают.

– А давайте встретимся, когда отсюда вылезем! – вдруг предложил Бульбаш – в Москве! На Новый год. На Красной площади.

– А чего это в Москве? – ревниво спросил я, – Питер всяко лучше.

– А потому, что и из Минска, и из Бишкека самолёт в Москву есть, а в Питер – не факт! И вообще, нечестно: нам ехать, а тебе – нет!

– Согласен, – кивнул Мамай. И рационально заметил: – Только не на Красной площади, там народу – туча на Новый год. Не найдёмся.

– Тогда – на Бухарестской, там кафе неплохое.

– Мало ли, – пробурчал я, – может, там давно кафе закрыли.

– Тогда на выходе. Из метро "Бухарестская". Не перепутай только, Питер.

– А чего путать-то? Столица Болгарии.

– Венгрии! – поправил Бульбаш.

– Какая разница? Ладно, – сказал я.

А Мамай прищурил узкие глаза в знак согласия.

* * *

– Нет, я обязан. Должен. Поеду.

Она вздохнула.

– Я знала. Собрала твой портфель. Не перепутай – телефон в левом отделении, паспорт – в правом.

Я не нашёл слов. Просто чмокнул её в щёку.

Парни попали в переплёт из-за меня. Ребят выводили из зиндана по одному, а потом слышалась короткая очередь…

Я остался в яме последним. Я выл от бессилия и чувства вины.

Потом за мной приехали из посольства и забрали. Я искал ребят и через ветеранские организации, и через МИД. Но я не знал настоящих фамилий и имён…

Двадцать лет – это очень много.

И каждый раз я приезжал на новый год в эту сраную Москву, и ждал на выходе из долбанной станции метро "Бухарестская".

До утра первого января. И в шесть часов утра ехал на Ленинградский вокзал.

Измотанный. Злой.

Непрощённый.

* * *

Привычно подстелил пенку. Сел на гранитный парапет. Подошли полицейские, проверили документы. Увидев ветеранское удостоверение, козырнули:

– А, мы про вас знаем! Легенды ходят, что вы – каждый год. Боевых товарищей ждёте…

Небо грохотало фейерверками. Припасённые женой бутерброды я разделил с бродячей собакой. Погладил по жёсткой шерсти:

– Вот так, брат. Погубил я своих пацанов. Был экипаж – и нет теперь.

Пёс всё понимал и вздыхал в унисон моему настроению.

Но и он ушёл часам к пяти утра – заскучал.

Накинул капюшон, чтобы никто не видел слёз. Не дождались ни в Минске, ни в Бишкеке своих сыновей. И виноват только я.

Зачем я живу?

– Я же говорил, – послышалось вдруг за спиной, – что этот балбес всё перепутает, как обычно. Сразу надо было догадаться.

Они стояли – лысый Бульбаш и растолстевший Мамай.

Когда уже выпили по первой, я выдохнул и спросил:

– Где же вы были, гаврики? Двадцать лет, как нанятой, каждый новый год…

Бульбаш усмехнулся:

– Ты, командир, путаник. Мы где договаривались встретиться?

– Ну как же. Тут, на Бухарестской.

Мамай вздохнул и сказал:

– На Будапештской, ёшкин кот. На Будапештской.

И разлил по второй.

Декабрь 2015 г.

К своим

– Серая пошлость будней губит меня, – страдал он, – одно и то же. Три вперёд, одна вбок, одна вбок, три вперёд. Слишком низок порог, а хотелось – в полёт!

Надменная Королева поджала полные алого сока губы:

– Мальчик, мир чёрно-белый. Либо ты с нами, либо – против нас. Что за глупости в твоей голове?

– Молодой ишо, – икнул бывалый Офицер, – необстрелянный. Вот прилетит пара ядер в башку, как мне – так дурь-то и выбьет. Главное – ввязаться в этот, как его. В бой! А после уже и.

Офицер хлебнул из поясной фляги и рванулся было вперёд, но качнулся, и его понесло куда-то по диагонали.

– Животное, а туда же. Рассуждает, – буркнула прямолинейная Ладья, – и что это за прыжки? Препятствия надо не обходить, тем более – перепрыгивать. Прошибать их надо.

– Судьба жестока к трубадурам. Они – лишь лёгкие фигуры, – пробормотал Конь.

– Ах, какой он! – прошептала юная Пешка, – романтик, настоящий поэт.

И зарделась.

– Отставить краснеть! Соблюдать форму одежды, – проревел Офицер, – Ориентир два – куча дерьма! Примкнуть штыки! Марш, марш!

Покачнулся и упал с доски.

– Доигрался. Чёрно-белая горячка, – неодобрительно заметил старый Король, – господи, с кем приходится работать: один алкаш, другой свихнулся на почве литературы.

Но у Коня было своё мнение; он приставил копыто к груди и воскликнул:

– Погиб достойный муж в бою! Осанну храбрости пою!

– Как это прекрасно! – восхитилась Пешка, – можно мне экземпляр? С автографом.

Королева нагнулась к Королю и зло сказала:

– Слышь, твоё величество, отправь-ка его куда подальше. На Кавказ хотя бы или в Бессарабию. Он нам всю пехоту растлит.

– Ась? – глуховатый Король приставил ладонь к волосатому уху, – откуда же, матушка, у меня может быть мастит? Холецистит у меня!

– Тьфу ты, – сплюнула Королева, – принимаю командование на себя. Слушай приказ: кавалерии осуществить рейд и уничтожить противника. Всех до одного.

– Огневая поддержка? – обрадовалась Ладья и почесала кулаки.

– Обойдётся, – обрезала Королева, – пусть сам. Стишки-то сам кропает, в одиночку.

– Ах, он обречён, – заплакала Пешка, – прощай, поэт!

– Доигрался, лох в пальто, – захохотала Ладья, – это тебе не воздух сотрясать. Давай, покажи нам атаку лёгкой бригады. Пальто не забудь, аха-ха!

Конь переступил тонкими ногами, тряхнул гривой:

– Сомненья гложат грудь мою: все ржут, один лишь я пою. Одним стакан, другим потир – покину этот плоский мир!

Три вперёд, одна вправо. Три вперёд, одна влево.

Снаряды рвались всё ближе, прощально пела шрапнель. Грозная шеренга вражеских пешек брызнула в глаза сиянием штыков.

Он зажмурился и прыгнул в последний раз.

Посечённое осколками пальто затрепетало, разорвалось пополам и превратилось в крылья. Белая фигура взмыла над доской – и исчезла.

– Куда это он? – удивилась Королева.

Король смахнул мутную слезинку и пробормотал:

– Спина ноет, к дождю. Не замочил бы крылья. На Парнас, стало быть, полетел.

К своим.

Октябрь 2016 г.

Дело десятой

Мир протух и завонял безнадёжностью.

Поэт второй час подбирал рифму к слову "бездарь". Заплакал и написал "я".

Композитор допил бутылку, разбил ей клавиши рояля и пожаловался, что порядочного яду не достать, а всех Сальери извели.

Историк, наглотавшийся пыли веков, бился в кашле так, что очки слетели и в страхе забились под батарею.

Злобный зверёк Неписец оскалил мелкие гнилые зубки и противно ухмыльнулся.

Мир потерял цвет, звук и размер. И смысл.

Бледное солнце поглядело на всё это безобразие. Поморщилось и задёрнуло грязно-серую штору.

* * *

Десятая задержалась перед входом, стряхивая капли дождя с зонта. Из-за двери доносились злобные визги и истерический плач.

– Вот ведь засранки, ни на минуту оставить нельзя! – рассердилась Десятая и распахнула створки ударом обутой в сапожок точёной ножки.

Зачинщицей, как всегда, была Мельпомена – вцепившись в волосы Эрато, она одновременно ухитрялась пинать Каллиопу и ловко уклоняться от пытающейся стукнуть её лирой Эвтерпы.

Полигимния корчила рожи, Терпсихора крутилась вокруг шеста, а Урания глядела на кавардак сквозь телескоп и неодобрительно качала головой.

Мельпомена выпустила причёску рыдающей Эрато и прицелилась к следующей жертве, одновременно декламируя:

Вам, недостойно зовущимся музами, будет уроком:

Только трагедия может назваться занятьем почётным!

Чтоб человечество ни сотворяло, на грабли

вечно наступит – и станет трагедия фарсом!

Талия, схватившись за толстые бока, зловеще хохотала. Клио поправила треснувшее пенсне и нудно затянула:

– А вот ещё была история…

– Хватит! – голос Десятой прозвенел подобно натянутой тетиве: грозно и многообещающе, – а ну, по рабочим местам. И делом займитесь немедленно! Там, на Земле, из-за вашего отсутствия творческие люди вымирают от отчаяния и алкоголизма. Живо за работу.

Музы на цыпочках разбегались по комнатам, боясь прогневать Десятую, метавшую из глазищ зеленые молнии.