***
Такой уж это был несчастный год в жизни маленькой Ани. Ей по-прежнему хотелось приключений и чего-нибудь невероятного. Но ничего не получалось. Как говорила бабушка Матильда, она не могла найти себя. "Видимо, - думала Аня, - "найти себя" - это совсем не то же самое, что увидеть себя в зеркале или ущипнуть за руку. А может быть, - думала Аня, - бабушка Матильда опять перепутала слова из-за своего склероза".
И вот в это-то самое время и поступили первые данные с Флюидуса. Космический зонд-автомат, отправленный задолго до того как начались описываемые здесь события, не только достиг намеченной звезды, но и передал на Землю невероятные вести.
У звезды была обнаружена огромнейшая планета, которая и сама-то оказалась горячей, никак не пригодной для жизни. Зато у этой планеты был спутник. Флюидусом его назвали (по-латыни это означает - текучий), потому что на этом спутнике атмосфера была текучая - плотнее земного воздуха, хотя и легче воды. Ученые даже не знали, вправе ли они назвать это атмосферой, аэросферой. Хотя и гидросферой назвать не могли. Не говоря уж о том, что существование на спутнике, почти вдвое меньшем, чем Земля, такой жидко-воздушной сферы оставалось загадкой. Самым же ошеломительным не только для ученых, но и вообще для всех явилось то, что на Флюидусе что-то громоздилось, что-то опутывало его - может, гигантская много-многоэтажная растительность, а может, что-то другое.
Очень увлекали эти новости Аню. Да и кого в тот год они не увлекали! Даже бабушка Матильда и та требовала от Ани подробных рассказов о Флюидусе.
А вот Тихая наоборот: на все попытки Ани рассказать ей о работе зонда-автомата, высадившегося на далекую планету, она только ворчала:
- Спутник! Зонт! Планеты! Болтают невесть чего! Откуда кому знать, иде это все происходит!
- Ну как же! А телевизор? Вы же сами видели!
- Чего видела-то? Ну летит штуковина! А может, она и всего-то… - Тихая показывала кончик ногтя. - Ну опускается. А куды? Может, в ту же самую Ахрику!
- Но ведь наука говорит! - сердилась Аня.
- Твоя наука, как ты, только и умеет кричать: "Знаю, знаю!" А кто знает, чего они там знают! Может, воображение одно, а не знатьё! Может, и вообще на свете нет ни звезд, ни планет - одна видимость?!
А у Ани и слов не хватало, чтобы доказать и объяснить. И она все усерднее занималась в кружке космонавтики и стала задавать уже такие вопросы, что преподаватель смотрел на нее с удовольствием и, объясняя что-нибудь, часто обращался прямо к ней. И тренировки в камерах Аня переносила лучше Фимы, который хоть и не жаловался, но выходил из камеры такой бледный, что на него даже смотреть было жалко. И с парашютом Аня прыгала, и карту звездного неба знала, и космическую навигацию изучала, и историю космических аппаратов. Впрочем, это уже не в тот год, а позже. Но как-то все эти годы слились в памяти воедино. Потому что если Аня когда и была в эти годы счастлива, так только в этом кружке да в воспоминаниях о невероятных приключениях, выпавших однажды летом на ее долю. Да еще когда слышала вести с далекого Флюидуса.
Она знала, что тверди на Флюидусе так и не удалось достичь ни одному зонду, хотя приборы нащупывали в глубине сгущающейся воздуховоды нечто вроде ядра. Сенсацию вызвала новость, что гигантская много-многоэтажная сеть, пронизывающая текучую атмосферу Флюидуса, меняется от сезона к сезону. Флюидусовской весной эта сеть, эта чащоба выпускает что-то вроде листьев - гигантские, от двух до трех метров длиной, пластины. Спустя почти два земных года, к флюидусовокой зиме, пластины пропадают. Ни начала, ни конца у сети не то стволов, не то живых труб обнаружить не удалось. Но форма гигантских пластин в разных местах была разной, как различны листья на разных деревьях. И это, как и многое другое, для ученых оставалось загадкой.
Загадок-то было много. "Но разгадывать их, - сказала однажды Бабоныка, - придется, наверное, уже нашим правнукам". По этому поводу Фима, которому Аня по-прежнему многое рассказывала, выразился так:
- Некоторые люди охотно дезертируют в старость, и даже в смерть.
Животных на Флюидусе зондирование не обнаружило ни прямо, ни косвенно, и Аня долго это переживала.
Однако переживала, как переживают прочитанное в книге, - издали, со стороны.
И даже когда начала меняться жизнь Обитателей маленького дома на улице Зоологической, долго еще было ей невдомек, что ото начало замечательного, начало подвигов и открытий…
***
…Потому что началось все с болезни, со странной болезни бабушки Тихой.
Старуха, которая раньше и дня не могла прожить без конфет, начала капризничать: конфеты всюду теперь были "не те": то начинка "не та", то и вся-то конфета "совсем другая", то обертка "черт те знает с чем", а то даже и коробка "несусветная". Продавщицам кондитерских отделов становилось дурно при одном появлении Тихой. Получив конфеты, она обнюхивала их и требовала набрать из другого ящика. Набирали из другого - опять не так. Из третьего - неладно. Кончалось тем, что шла Тихая к директору. Но и директор ничем помочь ей не мог.
От всех этих волнений Тихая даже слегла. Как-то Бабоныка пришла ее проведать и принесла коробку конфет. Тихая внимательно обнюхала колобку, особенно по углам, по ребрам, и, сморщившись, отодвинула:
- Не подходит.
Бабушка Матильда терпеливо улыбнулись
- Да вы только попробуйте, милая! Это же "Белочка"! Вот смотрите… так-так, дата выпуска… совершенно свежая.
Аня еще удивилась, что бабушка Матильда без очков нашла и прочла штамп кондитерской фабрики
Тихая опять понюхала, на этот раз конфету, и глаза у нее подернулись слезой - не то от старости, не то от жалости к себе.
- Начинка не та, - только и сказала она хрипло.
- Да как же - не та? Сколько себя помню, всегда была такая. Ох уж эта старость, ма шер, - все кажется, что в молодости было вкуснее.
- Хвормочка та, а начинка врет, - продолжала твердить Тихая.
- Ну, не ест - и не надо, - успокаивала бабушку Матильду Аня. - Может, у нее уже организм пересытился сладким!
- Не пересытился, а пресытился, - поправляла рассеянно Бабоныка и с озабоченной таинственностью продолжала: - Анечка, она ведь и вообще почти не ест. Борщ уж сама варит, хоть и очень ослабела. "Мательда, - скажет, - налей, принеси". Разумеется, без "пожалуйста". Я принесу, а она ложкой копнет - и отвернется: "Тарелка не та. Лучше чаю, - скажет, - принеси". Я принесу, а она: "Не в том чайнике заварила, бестолочь". Я уж и рассержусь: "Ах, конечно, вы только на саксонском фарфоре едите или на баварском!" Может, у нее аллергия, Анечка?
Аня глядела на бабушку Матильду и не знала, о чем больше думает: о том, что она перестала забывать и путать слова, или о болезни Тихой, которая прекратила есть сладкое, или о Фиме, потому что он стал вдруг так быстро расти, словно на него только сейчас подействовали таблетки, которые он пил в детстве от маленького роста.
Аня даже побаивалась иногда: вдруг он не сможет остановиться и будет расти всю жизнь… Но большой рост не мешал Фиме быть умным, как раньше не мешал маленький. Две его статьи напечатали в "Вестнике биологических наук", а одну даже на три иностранных языка перевели…
"Все-таки, - подумала в этом месте самокритично Аня, - о чем бы я ни размышляла, но стоит мне вспомнить о Фиме, и все мысли переключаются на него. Может, у меня уже тоже склероз, что я так легко забываю обо всем, кроме Фимы?"
Она встряхивала головой, отмахиваясь от лишних мыслей, и шла к бабушке Тихой:
- Что с вами?
- Видать, душа с телом расстается. Вот вижу тебя, а глаза закрыть хочется. Закрою, а от тебя одни кусочки. Голова одним пахнет, руки - другим, платье - третьим. А склеить-то, склеить - сил нет, девонька. Уйди, ради бога, приспособься к другому платию.
Бабоныку Тихая вообще перестала к себе допускать:
- С ума свести хочешь, да? Что за духи у тебя? Это ж задушиться можно, задохнуться! Это ж не духи, это ж атомная бомба!
И врачей замучила, как до того продавцов: таблетки ей не подходили то по вкусу, то по форме, то по запаху.
И чем бы это кончилось, неизвестно, только забрали Тихую сначала в клинику медицинского института, а потом и вообще в какую-то клинику Академии медицинских наук.
С этого-то все и пошло. В этом-то и было начало того, что теперь они все вместе летели в составе научно-исследовательской экспедиции на Флюидус.