***
Командиром корабля и начальником экспедиции был Михеич Юрий Викторович, легендарный человек: вне Земли он провел треть своей жизни. Тем больше удивляло поначалу, что не было в его внешности ничего, что говорило бы о знаменитости, мужественности и талантливости. Невысокого роста, он выглядел старше своих лет - морщинистый и улыбчивый, этакий несмелый дедок. Аню звал старушкой, Бабоныку - девочкой. Но Тихую даже он называл только по фамилии, потому что для Тихой авторитетов не существовало. Она мола и Михеичу такое сказануть, что ему стало бы неудобно перед экипажем. Михеич был героем, был главным, был старшим, и все-таки именно к нему обращалась Аня со своими вопросами, потому что никто не умел так обстоятельно, так вдумчиво и при этом так просто и по-свойски объяснить, как он.
Ровесник Михеича, Козмиди числился зоологом по главной своей специальности. Все в экипаже были, как говорил Михеич, многостаночниками и энциклопедистами, то есть каждый имел по нескольку специальностей, каждый обладал обширнейшими знаниями. И все-таки, так уж полагалось, какая-то специальность считалась основной, главной.
То, что с ними летит зоолог, внушало Ане тайную, но очень горячую надежду, что Флюидус обитаем, что на нем, воз можно, есть живые существа. Она даже пыталась поговорить об этом с Козмиди, но не тут-то было. В отличие от Михеич; он почти никогда не говорил серьезно. Возраста своего Козмиди не скрывал, даже кокетничал, будто бы он - "старик". Но был такой энергичный и шутливый, такой несерьезный в своих шутках, с таким хитровато-веселым прищуром глаз, что Аня не замечала его возраста.
А вот Сергеева Сергея Сергеевича, главного специалиста по машинам и техническим системам, Аня склонна была считать вначале чуть ли не пожилым человеком. Уж очень серьезным и рассудительным он выглядел. И даже анекдоты, которых он знал немыслимое количество, рассказывал с усмешкой человека пожившего. Его и звали-то все по имени-отчеству: может быть, в шутку, а может, всерьез. Никто больше Сергея Сергеевича не возмущался, когда высказывались "безосновательные", как он выражался, гипотезы. Тщетно Козмиди урезонивал его, что гипотезы, сочтенные в свое время фантастическими, даже сумасшедшими, нередко оказывались истинными. Сергеева это очень сердило. А смущался он, только; когда по какому-нибудь случаю у него не оказывалось подходящего анекдота, словно не имел на это права.
Старший физик Володин сам анекдотов не рассказывал, зато на шутку откликался каким-то носовым смехом, больше похожим на хрюканье. Очень не нравилась Ане эта неприличная, как считала она, манера, но зачастую теперь она и за собой замечала, что вроде как хрюкает носом вместо обыкновенного смешка.
- Дурные примеры заразительны, - сказала со вздохом по этому поводу бабушка Матильда.
Володин отличался редкой молчаливостью. Поэтому, когда он что-нибудь говорил, невольно прислушивались все - значит, уж было что-то настолько важное, что промолчать Володин не мог себе позволить. В корабельных буднях был он знаменит тем, что в минуты задумчивости ел невероятно много и при этом не толстел. А задумываться ему приходилось часто - ведь он был физиком, а космос для физика - это, как понимала Аня, море проблем и загадок.
Ботаника Маазика все считали еще и летописцем экспедиции. Конечно, и другие вели индивидуальные записи и общий бортовой дневник. Но свой личный дневник Маазик вел так подробно, что, если в бортовом дневнике или в чьих-нибудь записях оказывался пробел или спорное место, неизменно обращались к Маазику, который тут же и раскрывал одну из своих толстых тетрадей. Врач и биохимик Заряна Иванова только удивлялась - сама она свои заметки и замечания предпочитала наговаривать на пленку: скорее и проще. Что касается Ани, то она удивлялась другому: зачем Маазику все эти записи в толстых тетрадях, когда он и так помнит, кажется, все на свете - все книги, которые прочел, все кадры, которые видел, все названия растений и животных? Или он, может, так и запоминает: сначала записывает, а потом помнит? "Наша библиотека", - называл Маазика шутник Козмиди. Но, если вдуматься, это вовсе и не шутка - Маазик был даже удобнее, чем библиотека: в библиотеке нужно еще искать, а Маазик через одну-две минуты давал необходимую оправку. Был он очень вежлив: сколько раз в день ни встретится, столько и поздоровается. Не сразу Аня поняла: он просто не помнит, что уже встречался сегодня с ней. Что касается книг, науки - все помнит, а в повседневной жизни многое забывает. Он забывал даже время обеда, и за ним всегда кого-нибудь посылали. А по глазам никогда не подумаешь, что Маазик такой рассеянный. Глаза внимательные и приветливые, всегда широко открытые.
Заряну Иванову Аня обожала, как только может обожать шестнадцатилетняя девочка красивую, умную, добрую женщину. Экспедиция на Флюидус была третьей космической экспедицией Заряны, однако выглядела она совсем молодой: веселая и безмятежная, словно любила весь мир и весь мир любил ее. Да так оно, наверное, и было: как не любить обаятельную, прекрасную женщину!
Аня считала, ей повезло, что в этом полете Заряна большую часть времени занимается ими тремя: бабушкой Матильдой, бабушкой Тихой и Аней. Она изучала их феномен в условиях космического полета. Ведь бабушка Матильда и Аня тоже оказались феноменами.
***
Только успели тогда на Земле положить в клинику бабушку Тихую, как начались странности у Бабоныки. Как-то, вернувшись из школы, застала ее Аня… на старой груше.
- Бабенька, кто тебя туда поднял?! - всплеснула руками Аня.
- Почему - поднял? - весело болтая ногами, отвечала Бабоныка. - Я сама влезла.
- И теперь не можешь слезть? - бросилась к ней на помощь Аня;
- Почему - не могу? - опять удивилась бабушка Матильда. - Я прекрасно умею лазать по деревьям!
И, чтобы продемонстрировать это внучке, ловко и быстро спустилась вниз, зацепившись, правда, кружевной косынкой за сучок.
В другой раз она разахалась бы над косынкой - что это старинные французские кружева, которым и цены-то нет. А теперь небрежно рванула и, посмотрев на то, что осталось в руке, поморщилась и бросила.
- Это уже не кружева, - заявила она обескураженной Ане. - Это уже старье.
И тут же снова вскарабкалась на грушу.
- Анюня, - позвала она оттуда, - лезь сюда. Здесь так интересно, отсюда такой вид открывается! Я только сейчас поняла, какую неинтересную жизнь вела все последнее время! Отсюда все видишь совсем по-другому! Жаль, что в нашем дворе так мало деревьев! Что же ты стоишь там, внизу? Или тебе помочь? Тут очень удобный ствол: я подвинусь, мы сядем рядышком и поговорим о чем-нибудь интересном!
- Бабушка, а обедать? - сказала совсем растерявшаяся Аня.
За обедом Аня уговаривала бабушку Матильду сходить к врачу, но та и слышать об этом не хотела, хотя раньше очень любила такие посещения. После обеда Бабоныка вновь вскарабкалась на грушу и мурлыкала там какие-то песни.
Вечером Аня потихоньку подмешала в тарелку бабушке успокоительный порошок. Но когда на другой день вернулась из школы, в доме был настоящий разгром: вся мебель - шкафы, столы, стулья, кровати, диван - перевернута, и по ней прыгала бабушка Матильда.
- Так веселее, - только и сказала она Ане.
Аня бросилась посоветоваться к соседям - никого не было.
А когда вернулась, бабушка Матильда тихо-мирно сидела перед трюмо, которое одно не было перевернуто, и грустно, мудро улыбалась.
- И эта старуха и есть я? - сказала она, обращаясь не то к Ане, не то к себе.
- Даже глядя в зеркало, мы лжем себе, - сказала, подумав, бабушка Матильда. - Мы ведь видим там не себя теперешних, а себя прежних - сквозь те маски, в которые нас нарядило время. Зеркала ни в чем не убеждают нас, если мы сами лжем себе. А может быть, наоборот - это зеркала лгут нам.
И серебряной своей пудреницей она сильно ударила по зеркалу.
- Отныне в нашем доме зеркал не будет!
Аня прикрыла лицо от осколков, так и брызнувших во все стороны, а когда открыла, то увидела, что бабушка Матильда заматывает полотенцем пораненную руку. Но кровь тут же промочила толстое полотенце.
- Бабушка, надо же йодом помазать или это… жгут наложить!
- Пустяки, - сказала невозмутимо Бабоныка. - До свадьбы заживет, ха-ха-ха! Кто бы подумал, что во мне еще столько крови!
Тогда Аня бросилась звонить в "Скорую помощь":
- Скорее! Приезжайте скорее - она руку поранила, моя бабушка Матильда! Как поранила? Ну, когда зеркало разбивала! Зачем разбивала? Чтобы не врало, говорит! Только вы скорее, пожалуйста! А то вдруг она умрет от потери крови.
Но когда приехала "скорая помощь", кровь уже не шла, и Бабоныка удивилась:
- Зачем вы приехали? Вы же видите - рана у меня не кровоточит. Кто здесь все перевернул? Это я! Не верите? Вот смотрите!
И она бодро передвинула шкаф.
- Бабенька, кровь же пойдет! - только ахнула Аня.
- О, вы очень сильная! - сказала врач, не показывая своего удивления. - Но мы вас должны взять для обследования.
- Ой, не берите! - всплеснула руками Аня. - Вы, наверное, решили, что она сумасшедшая, а она просто сильная и веселая.
- Разве снова стать молодой - это значит сойти с ума? - удивилась Бабоныка. - А впрочем, я, пожалуй, поеду с вами, мне это даже как-то любопытно.
И, послав Ане воздушный поцелуй, она отправилась с ними.
После ее ухода Аня долго плакала. Конечно, то, что устраивала в последние дни бабушка Матильда, было странно. Но, с другой стороны, она совершенно не путала слова и не жеманничала последнее время.
На следующий день Аня отправилась проведать Бабоныку. Та спустилась к ней хоть и в больничном халате, но довольная и улыбающаяся.