Мистер Уэсс с соболезнующей гримасой что-то говорил - по-английски, притворно мягко называл:
- Роберт… Роберт…
А сам из бокового кармана детрюитную палочку показывал…
Затрещал мотор, закачалась кабина… У дьякона сердце ближе к ногам переместилось. Затошнило. В кишки ртути налили… фиолетовыми кругами, как на картинах рондистов, украсился белый свет. У пассажиров расплылись лица и пропал голос…
Как в воду нырнул…
Рванулся к окну в естественном позыве…
Мистер Уэсс крепко ухватил под локти, заставил сидеть. Лопотал что-то невероятное, но вразумительное…
Все-таки вырвался иа секунду и повис на чьих-то руках, мотая головой с пробором. Сорок сороков скособочились и сплющились далеко-далеко внизу.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Председателем почти единогласно был избран пожизненный член тайного и высокоученого общества, носившего зашифрованное наименование (ГЛАВтпрука), достопочтенный Трилобит Силурович Лепидодендронов. На пост секретаря столь же единогласно собрание выдвинуло молодого сравнительно человека, лет 70-ти, не состоявшего пока ни в каких тайных и ученых обществах, Цератита Лессо-вича Неандераталова.
Молодой секретарь вооружился пером и бумагой, а председатель открыл собрание, первое слово предоставив самому себе.
- Милоштивые гошудари, - начал он, покашливая, как проглотившая муху кошка, и тускло поблескивая из-под голого черепа ввалившимися и выцветшими глазами.
- Милоштивые гошудари! Имея первое шлово, как пред-шедатель, я должен прежде вшего шообщить вам шле-дуюшшее… Переживаемый мной период жизни шопровож-даетша… шопровождаетша вошштановлением, так шкажать, органов и функший моего, так шкажать, органижма. Ор-ганижма, в швоем ражвитии перевалившего, так шкажать, на второй дешяток второго штолетия… В ожначенный период моей жижни, в полошти моего рта проишходит, так шкажать, регенерачия коштно-эмалевого вешшества, в про-шторечшии именуемого жубами. Оных у меня прорежа-лось, так шкажать, уже два, што, принимая во внимание долголетнее отшутштвие у меня привычшки к таковым, шлужит немалым препятштвием к моей речши… Ввиду этого обштоятельштва, отнюдь не пришкорбного, речшь моя будет нешколько невнятна, ибо мне чшрежвычшайно трудно говорить, жа што я жаранее приношу перед многоуважаемым шобранием швои глубокие ижвинения.
Председатель предупреждение это выпалил без малейших пауз, выражая пергаментным и морщинистым лицом своим идеальное равнодушие к слушателям, состоявшим из трех голых и трех убеленных сединами маститых черепов. Видимо, он говорил только для себя, да еще, может быть, для того человека, находившегося в противоположность всем в полном расцвете сил и имевшего орлиный нос, холодные прищуренные глаза и черную холеную бородку, который, отделившись от старцев, скромно, но твердо поместился у самой двери. Справедливости ради, надлежит отметить, что и собрание платило ему той же монетой: и убеленные, и голые черепа сидели вполне бесстрастными мумиями, жевали что-то иссохшими столетними губами и совершенно не слушали оратора. Человек у двери - единственный из всех похожий на человека, а не на мумию - был хозяин квартиры и инициатор собрания, Борис Федорович Сидорин. Он слушал, и слушал обоими ушами - одним речь оратора, другим внешние - за дверью - звуки.
- Милоштивые гошудари, - продолжал оратор, - чель нашстояшшего шобрания жаключшаетша в объединении наших вышокоучшенных, но тайных по милошти нена-виштной нам вшем влашти, обшшештв, ижвештных вам: ГЛАВТПРУКИ, ГЛАВНУКИ и ГЛАВМУКИ, и в объединении тех научных шредштв для борьбы с большевиштшкой бандой, которые имеютша у каждого иж ждешь пришутшт-вующих, но которые не могли быть ошушештвлены до щих пор иж-жа отшутштвия материальных решуршов… Глубокоуважаемый Бориш Федоровиш предлагает нам швои ре-шуршы и… и вот для этого мы ждешь шобралишь. Поль-жуяшь правом, предоштавленным мне как предшедателю, ошмелюшь ижложить тут же швои шобштвенные режуль-таты научшных ижышканий, направленных к чели, хорошо ижвештной вам…
Он остановился, выжидая мнения собрания, но оно безмолвствовало. Тогда крякнул нетерпеливо Сидорин, и оратор, сочтя это за выражение мнения всего собрания, нашел возможным продолжать речь, причем стал адресоваться исключительно к Сидорину.
- Я начшну, милоштивые гошудари, нешколько ижда-лека, штобы во вшей полноте охватить вопрош, подлежаш-ший с вашего милоштивого ражрешения моей трактовке…
- На аргошшкой штадии ражвития жемли, при температуре не меньше двенадчати-тринадчати тышш градушов, когда, как вам ижвештно, никаких других элементов, кроме протоводорода и водорода, не шушештвовало… было это (он достал бумажку и прочитал) 2 миллиарда 345 миллионов 789 тышш 647 лет 2 дня 5 шашов и 45 минут тому на-жад… Еще тогда, милоштивые гошудари, витал шреди раш-каленных гажов мой бешшмертный дух, наблюдая, раж-мышляя и ижучшая жаконы Вшеленной, жаконы ражви-тия и жизни Вшеленной…
Он покашлял, посмотрел сердито из-под щитиков седых бровей на скрипевшее перо секретаря и продолжал:
- И ш тех пор, милоштивые гошудари, я, не перешта-вая, до шамого пошледнего дня, чаша и минуты, наблюдал, ражмышлял и ижучал… И ешли вшешильный гош-подь шподобит меня прожить ешше нешколько дешятков лет, - в чем я не шомневаюшь, да, не шомневаюшь, - то плодами моего наблюдения, ражмышления и ижучшения явитшя труд, ожаглавленный: "хронош" - "эшь" на кон-че - ширечь время, как челитель недугов телешных и душевных и как фактор ражвития по плошкошти четвертого ижмерения… Чератит Лешшович, я ваш вшепокорнейше прошу - перемените перо… шкрипит, как грешник на вертеле…
Цератит Лессович - секретарь - вспыхнул до маковки той своей горсточки волос, которая каким-то чудом, подобно оазису в знойной пустыне, уцелела на его бледно-розовом черепе. Вспыхнул и, трясущимися пальцами не попадая в лунку ручки, стал менять перо.
Председатель, не замечая все более и более разгоравшегося нетерпения хозяина, терпеливо ждал и между делом учтиво осведомился:
- Ваш братеч, уважаемый Бориш Федоровиш, ждо-ров?
- Здоров, благодарю вас… - буркнул Сидорин.
- Што ж это его не видно на шобрании?..
- Придет. Где-нибудь задержался… - Сидорина отсутствие брата беспокоило не из-за правил салонной вежливости, а из-за более основательных причин.
- Готово, Трилобит Силурович, - робко напомнил о себе молодой секретарь.
- …кроме того, милоштивые гошудари, в ожначенном труде моем ярко, шмею думать, выражена мышль, - между прочшим, конечшно, потому што, как шами ижволили видеть, тема моего труда гораждо более широкая, выражена мышль, что эволючионный прынчып ражвития, выдвинутый в науке… в науке… покойным гением… гением покойного… гениальным покойником… Бога ради, Чератит Леш-шович, подождите, не жапишивайте: я жапутался, шами ижволите видеть… гением шкончавшегоша бежвременно учшеного Ламарка… теперь жапишивайте… и даровитым англишанином Дарвином ражработанный и подкрепленный неошпоримыми наблюдениями над природой… што эволюшионный прынчып ражвития одинаково приложим и к ражвитию в природе, и к ражвитию в обшештве. Мой ло-жунг: "Natura et historia поп faciunt saltus" - што жна-шит: "природа, а равно и иштория не делают шкачков"… Ишхо дя иж ожначенного прынчыпа…
Красноречие оратора едва-едва только стало распускаться, а терпение Сидорина уже лопнуло.
- Трилобит Силурович, - сказал он, ничуть не желая смягчать резкости своего голоса, - имейте в виду, что за вами еще шесть ораторов… Когда это мы кончим?
Оратор смешался, залопотал что-то совсем невнятное и невразумительное, скомкал речь, но тем не менее еще добрых четверть часа играл терпением хозяина.
Его проект, направленный к уничтожению существующей в России власти, заключался в том, чтобы путем планомерной педагогической работы, сконцентрированной в руках объединенных обществ "ГЛАВТПРУКИ-НУКИ-МУКИ", воспитать подрастающее поколение России в духе "традиций доброго старого времени".
- Для этого потребуетша 3–4 года органижачионной работы, - сказал он в конце, - 3–4 года, в тешение которых объединенное обшештво завербует в швои ряды вшех педагогов Рошшийшкой империи, шоответштвенно обработает их, инштруктирует, и 30 лет ошновной работы… ошновной работы, которые… Я кончил… - неожиданно оборвал он, заметив на лице Сидорина насмешливую гримаску. Впопыхах он забыл о своих выборных обязанностях и хотел оставить председательское место, но спохватился и остался.
- На очереди записан достопочтенный Силиций Кала-митович Сепия, - сказал секретарь.
- Милошти прошу милоштивого гошударя Шепию, - повторил председатель.
- Сепия! - гаркнул потерявший терпение Сидорин.
- Я здесь. Чего вы кричите? - проблеял некий мумифицированный человечек, обнаружившийся сзади всех. Своей иссохшей внешностью он, как две капли воды, походил на фараона Тутанхамона: коричневый сухой носик, коричневая кожа, вплотную обтянувшая кости лица, коричневые, прилипшие к черепу ушки, коричневые белки глаз… Даже сюртук был табачного цвета - сорта выше среднего; даже короткие желтые волосики, торчавшие на голове подобно первым всходам овса на пасхальном блюде, даже они имели грязно- желтый оттенок.
- Я хорошо слышу. Совсем не нужно кричать, - снова проблеял он и встал, немедленно оказавшись не человечком, а человечищем - в коричневых брючищах с непомерно долгими ногами и непомерно коротким туловищем, увенчанным крохотной головкой.
- Я хорошо слышу, - повторил он и презрительно с высоты своего ходульного роста окинул коричневыми глазками и спящую, и бодрствующую части аудитории.