И заколотил восковым лбом по брусчатке. Опорожненная ещё в 1924 году специалистами Института мозга черепная коробка гулко гудела.
Апрель 2007 г.
Молочные отцы
– Кормилец, ответь Акушеру.
– Я Кормилец, приём.
– Праздник намечается, созрело яйцо. Готовь пищу.
– Это прекрасно. Когда?
– К утру.
– Понял тебя, Акушер. Обеспечу детское питание. Конец связи.
* * *
Когда загружали снаряды в башню, Флейтист ноготь оторвал с мясом. Прислонился к танковому катку, покалеченный палец баюкает.
Он и вправду музыкант. Сейчас косяком такие волонтёры идут – интеллигенты городские. Романтики-неумехи, дуло им в хлебало. Правда, если в первом бою выживают – потом ничего. Учатся. И воевать, и материться, и лопухом подтираться.
Захар сказал грубо:
– Ну ты, дудочник хренов, сопли подбери. Хватит маникюр разглядывать, иди механику помоги.
Флейтист подскочил, кивнул. А Захар пошёл к Бате на совещание.
Батю все любят. Строгий, конечно. Сам пристрелит, если что не так. Зато воевать с ним весело, фартовый он. И курево, и жратву, и боеприпасы выбивать умеет. Его по обе стороны фронта боятся.
Батя на Деда Мороза похож. Румяный, седобородый, улыбается ласково. Хотя слова суровые говорит:
– Сыночки, наш день настал. Высоту эту долбанную брать будем утром. Если надо – все под ней ляжем, но приказ выполним. Первая рота по лощине пойдёт, следом – танк Захара. Вторая в готовности. Вопросы?
Комроты поскрёб щетину, мрачно спросил:
– Артиллерия будет?
– Нет. В целях обеспечения внезапности.
Это плохо. Без артподготовки огневые точки у противника целёхонькие останутся, ждёт нас ад.
Батя под конец сказал:
– Помните, с той стороны – батальон Патера. Нелюди злобные, хоть внешне человеки и кресты носят. Никакой пощады, пленных не брать. Если что – они нас тоже не пожалеют.
* * *
Рассвет мутный, серый. В такой гнусный день даже солнышко не спешит на небо забираться и смотреть, как мы умирать будем.
Пехота, сбивая холодную росу, в лощину втянулась. Флейтист на башню залез. Замер, улыбаясь. Тишину слушает. Захар рявкнул:
– Чего завис? Люк закрывай, пора. А то подохнуть опоздаем.
Флейтист опустился на место наводчика, тонкими пальцами пульт управления оружием погладил. Механик дизель запустил – загрохотало, утренний туман чёрным выхлопом окрасило.
Батя дал красную ракету в зенит, спустился в блиндаж. Отдёрнул плащ-палатку на бревенчатой стене, в скрытую дверцу портала вошёл. Исчез.
* * *
Возник в низком жарком помещении. Посмотрел на Акушера, склонившегося над капсулой. Спросил:
– Ну, как там?
– Всё отлично, Кормилец. Вовремя ты начинаешь. Погляди, какой красавчик.
Батя-Кормилец подошёл. В капсуле набухало огромное яйцо с полупрозрачной кожистой оболочкой, будто распираемое жёлтым гноем изнутри. К разъёмам ползут чёрными змеями провода, передающие сигналы с поля боя – визуальные, звуковые, ментальные.
А в лощине – мрак. Ротный на противопехотку наступил. Лежит, пялится на белоснежный обломок кости, вместо ноги торчащий. Орёт:
– Откуда мины, тля?! Вчера разведка ходила, чисто было всё.
Завыли миномёты, накрыли. Грохочущие чёрные гейзеры окровавленную лощину украсили. В небо земля летит пополам с кишками, пулемёты по пехоте лупят, по телам – уже мёртвым и ещё нет.
Танк Захара в борт ракету поймал, пылает. Воющий Флейтист из башни вывалился, на землю сполз, горящим шлемофоном в грязь уткнулся и затих.
Будто ждал Патер нашу атаку.
Яйцо крики предсмертные впитало, вспухло – и разорвалось, забрызгав гноем потолок. Акушер, умиляясь, достал из яичных ошмётков краснокожего младенца с крошечными рожками, нежно-розовым хвостом и забавными копытцами.
– Ах, какой хорошенький! Молодец ты, Батя. Твоя заслуга. Вскормил.
* * *
– Патер, ответь Акушеру.
– Я Патер, приём.
– Тут праздник намечается, яйцо созрело. Твоя очередь кормить.
Ноябрь 2014 г.
Изменить полярность
Вторые сутки сумасшедшей скачки. Меня мотает в седле, как хлипкую шлюпку – на океанской волне. Вверх – вниз, влево – вправо. Сквозь дремоту я вспоминаю: надо быть аккуратным, чтобы не сбить коню спину. Трясу головой, прогоняя туман усталости.
Почва гудит, будто в её глубинах набухает корень вулкана. Клокочет магма, готовясь разорвать поверхность, выплеснуться наружу жидким пламенем – и сжечь геоид до самого неба, до звёзд и Солнца, которые ужаснутся от картины гибели мира.
Но это не тектонические плиты грохочут в чёрной глубине – это тысячи копыт нашей коней, бьющих в такт землю, порождают напуганный гул. Нас – тьмы. Грязных от чужой засохшей крови, провонявших дымом пожарищ и равнодушных к крикам умирающих.
Мы пришли смыть мутную накипь цивилизации с чистого лика планеты.
Медный шлем вождя сияет, как маленькое солнце. На его шее болтается страшное ожерелье из отрубленных человеческих пальцев – уже подгнивших и совсем свежих. Вождь скалит жёлтые, как у хищника, зубы; утирает пот с чумазого лба и кричит:
– За этой грядой – город! Уводи свою тысячу на правое крыло.
Я киваю. Вождь хлещет плёткой по бокам каурого жеребца и уносится дальше.
Выхватываю лук, из колчана достаю сигнальную стрелу. Откидываюсь назад, почти ложась на круп своей соловой кобылы, и запускаю снаряд в зенит.
Стрела пронзительно свистит и трепещет алыми шёлковыми лентами – и её видят все мои бойцы, вся тысяча. И вместе со мной принимают вправо, перестраиваясь из походной колонны в атакующую лаву.
А небо уже таранят десятки других стрел – синих, жёлтых, сиреневых…
И знамя из семи белых лошадиных хвостов – впереди.
Сейчас, ещё совсем немного – мы взлетим на гребень, яркий свет полудня ударится в тёмную массу орды. И замрёт, растерявшись.
Перед нами раскинется очередной город. Сонный, ленивый и глупый город.
Беззащитный.
Обречённый.
* * *
Роман резко сел в постели. Ветхое одеяло соскользнуло на пыльный пол.
Во рту ещё ощущался горький привкус дыма, в ушах гремел топот копыт бесчисленного войска. Странный сон не отпускал вот уже несколько месяцев, заставлял вскакивать посреди ночи и лихорадочно нащупывать рукоятку несуществующего боевого топора.
Бывшая жена правильно говорила:
– Ты свихнёшься со своими грунами, Ромка. Ты живёшь далёким прошлым. Кому нужны эти твои древние кочевники, существовавшие без смысла и исчезнувшие без следа? Займись, наконец, делом. В доме ни копейки, мы месяц не меняли обои! Я третью неделю хожу в одном и том же пальто, это просто неприлично!
Роман встал, пошлёпал босыми ногами на кухню.
Дешевая автоматика давно просроченной модели зажгла свет, среагировав на движение. Женский голос, когда-то звучавший загадочно и интимно, с годами надоел хуже горькой редьки:
– Местное время шесть часов утра. Желаете сводку новостей?
Роман отрицательно покачал головой и схватил пластмассовый чайник. Поискал глазами чистую кружку, не нашёл и начал пить прямо из неудобного носика, выливая половину на подбородок и голый живот.
Старая автоматика не реагирует на кивки или покачивания головой – только на голос. Поэтому робот с энтузиазмом затянул:
– Специальный комиссар ООН по делам потребителей выступил с докладом об обязательном вживлении гаджетов новорожденным младенцам…
Роман замотал головой и возмущённо рявкнул:
– Заткнись!
Автоматика озадаченно помолчала и продолжила:
– Вас поняла. Местное время шесть часов четыре минуты. Желаете услышать прогноз погоды?
– Нет!
– Вас поняла. Завтрак?
– Нет, твою мать. Просто заткнись, и всё.
– Вас поняла. Напоминаю, что просрочка платежа за квартиру составляет…
Роман взвыл и шарахнул по корпусу динамика чайником. Дешёвая одноразовая пластмасса разлетелась, брызнув осколками и оцарапав ладонь до крови.
Автоматика, конечно, выдержала. Но, кажется, испытала стресс – даже тембр голоса изменился, появились какие-то истерические нотки:
– Спортивные новости! Новый правый полувратарь футбольной команды "Зенит", выращенный в инкубаторе республики Каталония…
– А-а-а, да чтоб ты сдохла!
Рома швырял в динамик всем, что попадалось под руку. Потом сдался, заткнул пальцами уши и пошёл досыпать.
В очередной раз подумал, что устал от безумия и бессмысленности города. Что смертельно хочется уехать на старую дедушкину дачу, спрятавшуюся в лесу недалеко от северной трассы из города. Там – настоящие, бумажные книги, которые не изменят, если вдруг сядет аккумулятор. Печка, банки с маринованными огурцами в подполе и древнее ружьё, из которого стреляют забытыми пороховыми патронами. Охота, грибы…
Сел на кровать. Раскрыл ладонь, разглядывая царапину.
Свет галогенного уличного фонаря окрасил руку в синее. Роман вспомнил ожерелье из отрубленных пальцев на шее вождя из сна, вздрогнул и чертыхнулся.
И понял, что заснуть не получится. Поднялся, побрёл к рабочему столу, включил компьютер. Открыл файл "Груны – предшественники Аттилы. Загадочное исчезновение степной армады" и застучал клавиатурой.