Всего за 249 руб. Купить полную версию
– Мы тут с народом посоветовались, есть мнение. Надо тебе денёк отстоять.
Я сразу-то не понял.
– О чём речь, – говорю, – надо так надо, не в первый раз, отработаем.
Они говорят:
– Ты не так понял. Надо тебе в качестве памятника отстоять.
Я говорю:
– Как это так?
Они говорят:
– Стоймя. Денёк постоишь, а там, глядишь, и памятник к вечеру подвезут.
Стали на меня давить со всех сторон, на сознательность напирать. Да что, я думаю, надо так надо. Намазали мне лицо и руки бронзовой краской. И встал я как миленький с утра на постамент. Накрыли меня простынёй. Стою. Полусогнутый, с кувалдой. Стою и думаю: "Вдруг кто до меня дотронется, а я ведь ещё тёплый. Сраму не оберёшься".
В двенадцать часов народ собрался. Речи говорили. Символом меня называли. Собирательным образом. Оркестр мазурку играл. Стали с меня простыню стаскивать, заодно и кепку потащили. Еле успел я её свободной рукой схватить да на макушку напялить.
Сдёрнули с меня простыню, и в глазах у меня аж потемнело. Вокруг народищу – тьма, и все на меня в упор смотрят. А я стою полусогнувшись с кувалдой в руках и на всех на них гляжу исподлобья. И они все на меня уставились.
Слышу разговоры:
– Вылитый Семёнов.
Это я – Семёнов.
– При жизни, – говорят, – себе памятник отгрохал.
И даже захлопали все, а жена моя, Клава, заплакала, поскольку хоть и живой, а всё равно уже памятник.
Тут все начали скульптора поздравлять. До чего же здорово Семёнова вылепил. А при чём здесь скульптор? Кувалда и кепка настоящие, а остальное мать с отцом вылепили.
Ну, пошумели, пошумели и разошлись. А я стоять остался. Солнце печёт, а я стою – ни поесть, ни попить. Едва до вечера достоял. Стемнело – я домой побежал. Еле спину разогнул. Только поел – начальство в дверь:
– Спасай, дорогой, памятник не сделали. Давай снова вставай.
Я говорю:
– Завтра с утра – пожалуйста, а в ночную – вот вам, сменщика давайте.
Кого-то они на ночь нашли, а утром я опять на вахту заступил. К вечеру обещали памятник завезти. Стою. Люди разные подходят, глядят, любуются искусством монумента, то есть моим собирательным образом.
– Молодец, – говорят, – хорошо стоит.
К вечеру опять ничего не сделали, пошёл на третий день. Потом на четвёртый. На пятый день около меня пионеры караулом стали. Стали караулить. А тут ещё голуби эти на голову садиться начали. А смахнуть не могу.
– Кыш, – говорю, – поганцы!
А они по-русски ни слова не понимают. Вечером я говорю:
– Извините-подвиньтесь, товарищ, что ж я целыми днями без еды и питья? Брюки, понимаешь, сваливаются – так похудел. Я же вам всё-таки памятник, а не верблюд.
Тогда жену мою оформили при памятнике уборщицей – за мной ухаживать. Она одной рукой вроде веником меня отряхивает, а другой втихаря еду в рот суёт. Прикроет от людей и кормит из руки, как собаку в цирке.
А тут пионер один подглядел, как она кормит. Я ему говорю:
– Чего уставился, не видал, что ли, как памятник ест?
Так он с перепугу чуть язык не проглотил. Однажды Витюха подошёл, дружок по бригаде. Смотрел, смотрел. Потом говорит:
– Вань, пойдём пиво пить.
Я молчу.
– Хватит, – говорит, – придуриваться, идём, пивка попьём!
Я ему тихо так говорю:
– Кончай, Витюха, не срывай мероприятие.
Но ему, дуролому, не объяснишь. Он на другой день с другими ребятами пришёл из бригады.
– Вань, – говорит, – поди, тяжело стоять-то?
– А то нет, – говорю, – не так физически, как морально.
– А почему, – говорят, – морально?
– Ну, как же, – говорю, – моргать-то нельзя. Ну что там говорить, на десятый день ко мне экскурсии стали водить. Потом ко мне новобрачные стали приезжать. Клялись в верности. Цветы клали к подножию. Один дядька даже хотел об меня бутылку шампанского разбить.
Осенью дожди пошли, у меня поясницу схватило. Но не уходить же с поста средь бела дня. Вызвали врача из ближайшей поликлиники. Он мне сквозь брюки укол в бронзу сделал. Полегчало. Кабель от столба отвели – стали электрофорез делать.
Где-то к ноябрю я возмущаться стал. Дожди идут, бронзу смывает, я мокну.
– Мне, – говорю, – здоровье дороже.
– Потерпи, – говорят, – совсем чуть-чуть осталось. Кувалду и кепку отлить.
А уже терпения нет. И голуби на нервы действуют. Особенно один. Всё время на нос садится. Причём одна лапка на носу, а другая всё время соскакивает и в рот попадает.
Однажды курица подошла, в ногу клевать начала. И надо же, место нашла между брючиной и ботинком, прямо в кожу попадает. Тут уж я не выдержал, кувалдой её шуганул. И сейчас же бабка набежала, кричит:
– Чтой-то ты размахался! Ежели ты памятник, то стой себе, кувалдой не размахивай!
Зима пришла. Я говорю:
– Давайте мне тулуп. Без тулупа даже милиция не стоит.
Выдали тулуп. На работе зарплату повысили, только стой. Стою. Жена говорит:
– А что, Вань, может, это призвание твоё – стоймя стоять. Зарплата хорошая, люди к тебе с уважением, цветочки несут.
Стою. Ночую дома, а утром ни свет ни заря – на пьедестал.
А тут совсем ерунда. Жена забеременела. Вначале мы скрывали. А тут уж скрывать трудно стало. И пошла потеха. Народ стал говорить:
– Ишь ты, памятник, а туда же…
Гадать стали, какой ребёнок родится – бронзовенький или чугунненький.
Весна пришла. Народ в скверики высыпал. Потеплело. А я стою, как пень.
Можно, конечно, и стоять. Зарплата идёт. А с другой стороны, думаю, кто ж я такой? Памятник рабочему человеку, трудом которого всё на земле сделано. Или этот самый рабочий человек и есть. А если я рабочий, то чего я здесь делаю? И зарплата моя липовая, и сам я липовый. И руки мои по простому напильнику соскучились. И сказал я:
– Всё, ребята.
А тут и памятник привезли. Ночью меня на этот памятник и обменяли.
Утром народ пришёл, а там настоящий памятник стоит. Поглядел народ и говорит:
– А Ванька-то наш лучше стоял. Ванька ну прям как живой был.
Летаргический сон
(по М. Зощенко)
У нас тут старичок после тяжёлой и продолжительной жизни заснул летаргическим сном. Ну, это потом стало известно, что он заснул. А в тот момент все подумали, что он умер. Или, другими словами, его Кондратий обнял.
И надо сказать, что этот старичок был, по мнению окружающих, очень вредный. Он работал бухгалтером в потребсоюзе и своей честностью и принципиальностью буквально никому не давал житья. Ему, бывало, товарищи по работе скажут: "Степан Егорович, подпиши эту бумажку, и мы втроём по тысяче рублей получим". А он – ни за что. И главное, ничего особенного ему за это не грозило. Ну, максимум года три. А он – ни за что. Не хочет сидеть, хоть ты лопни! Вот такой был принципиальный! И из-за своих принципов он прожил всю жизнь в одной комнатёнке в коммунальной квартире. Со всей своей семьёй. Значит, он, здесь же его дочка, прямая наследница по части вредности, муж дочки, тоже тот ещё тип… И ихний ребёнок. Вылитый старик. Только с зубами.
Старичок встал на очередь на жильё в райисполкоме в тысяча девятьсот… вот что в тысяча девятьсот – помню… В общем – как райисполкомы организовались… Короче говоря, наконец подошла его очередь, а он взял и, по мнению окружающих, отдал концы. Без старика не дадут, метража хватает. А уже деньги на мебель в долг собрали. А старик взял и отбросил сандалии. Отбросил, значит, сандалии и так без сандалий и лежит.
День лежит, второй… На третий день сосед по коммуналке заподозрил чего-то неладное и говорит:
– А где это наш дорогой Степан Егорович, что его третий день не видать?
Дочка говорит:
– А он занят!
Сосед говорит:
– Чем же он так занят, что третий день в туалет не ходит?
Дочка говорит:
– А вы откуда знаете? Вы что, за ним следите?
Он говорит:
– Почему – следите? Я сам третий день не выхожу оттуда! – и рвётся в комнату.
А дочка его не впускает.
Тогда он на них наслал скорую помощь. И вот часа через два появляется врач из больницы, судя по грязному халату, старичка слушает и потом говорит:
– Мне сдаётся, что он на тот свет перекинулся. Вы его, случайно, не отравили?
Дочка говорит:
– Что вы такое мелете? Как же могли его отравить, если мы его дома вообще не кормили?
А муж дочки заявляет:
– Вы нам голову не морочьте. Или делайте ему какой-нибудь укол от ОРЗ, или убирайтесь!
Врач говорит:
– Нас не учили мёртвых лечить!
Тут дочка видит, что врач упёрся, и говорит:
– Мы, конечно, всё понимаем, может, он и действительно умер, но нельзя ли как-нибудь так, чтобы ещё дней семь – десять он был бы для нас живой?.. То есть не то что он совсем умер, а так… частично скончался…
Врач говорит:
– Мне всё равно. Я сейчас напишу в справке по-латыни "дал дуба", а вы сами расшифровывайте, что с ним.
Короче, делать нечего, квартира накрылась, значит, надо старика хоронить.
Правда, когда на работе узнали, что старик приказал долго жить, от радости до потолка запрыгали и, не жалея никаких общественных денег, стали оформлять похороны. Лишь бы побыстрее увидеть дорогого Степана Егоровича в гробу в светлой обуви.
Всем потребсоюзом приехали на кладбище, устроили митинг, говорили, какой это был героический старичок и как его принципиальность помогала строить в ихнем потребсоюзе светлое будущее. И даже дочка речь толкнула про отца, про то, какой он был в быту неприхотливый.