Угощение на столах было немудреным, но обильным: соленые грибы и огурцы, моченые яблоки, квашеная капуста, сладкая пареная репа, свежая зелень, вареная свекла. И уж чего точно имелось в достатке - так это пенистой браги с хреном и яблоками в пузатых открытых бочонках. Каждый мог черпать ее ковшами, сколько пожелает, и пить за здоровье молодых, насколько в пузе хватало места.
Поначалу гости выпивали тостами, заставляя молодых целоваться снова и снова, но постепенно о причинах пирушки селяне начали забывать, кучковаться у бочонков по интересам: мужики с мужиками, бабы с бабами, девки и парни напротив друг друга. Точку поставил Стражибор, тоже заметно хмельной, но о долге своем не забывающий. Подняв посох, он обошел стол, провел своей темной отполированной палкой между плечами молодых, наложив ее на связующие их нити:
- Благословляю вас, дети мои! - торжественно провозгласил он. - Пред Хорсом и Триглавой вы мужем и женой назвались. Пред берегинями лесными назвались, пред людьми смертными назвались. Настал час пред Ладой и Полелем мужем и женой назваться! Ступайте, дети мои, и пусть Ярила горячий даст вам силу и наградит плодородием!
- Любо молодым! Любо, любо! - встрепенулись селяне. Кто-то по привычке крикнул: "Горько!" - но его тут же зашугали. Для молодых настал час высшего священнодействия.
Зимава и вербовщик, сопровождаемые добрыми и сальными напутствиями, вошли в старый овин, который использовался сиротами для хранения сена. Скота у девочек не имелось - но ведь и курам подстилку нужно менять, и в нужник траву бросать, и матрацы ею набивать. Так что, серпом и терпением, овин они за лето травой постепенно набивали. Правда, пока здесь не успело накопиться еще и трети - но это было только удобнее для постели, сделанной из наброшенной поверх сена кошмы.
Поправив заменяющую дверь рогожу из камыша, вербовщик поднял обмотанную нитью руку:
- Нас больше никто проверять не будет?
- До утра молодых тревожить не принято. Чаруша за Пленой тоже проследит и спать в бане уложит. Я ее еще накануне упредила.
- Слава друидам! - Ротгкхон выдернул нож и наслаждением рассек путы. - Свобода!
Он расстегнул пояс и бросил в траву - проследив, однако, чтобы рукоять меча была направлена в сторону кошмы. Расстегнул и стянул через голову рубаху:
- Ой, как это приятно, когда воздухом по коже обдувает! А одеяло здесь не предусмотрено? Замерзнем ведь ночью.
- Кошма большая. Завернемся, еще и жарко покажется. - Зимава стала распутывать завязки платья, выбралась из его плотных объятий, опустив вниз, аккуратно разложила в стороне от постели. Помялась, оглаживая исподнюю рубаху, распутала завязочку у шеи. Лесослав уже вытянулся на кошме, и она решилась: скинула последнюю одежду и торопливо легла, прижавшись к мужу.
- Давай помогу. - Вербовщик закинул дальний край кошмы на девушку и старательно подоткнул со своей стороны, превращая ее в подобие кокона. Потом набросил на себя свою сторону полотнища из мягкого войлока и, довольный, вытянулся во весь рост.
- Лесослав, ты чего? - не поняла девушка.
- Чего? - Ротгкхон тоже не понял ее вопроса.
- Ну… Мы же муж и жена. У нас теперь брачная ночь. А ты отворачиваешься.
- Да, день получился длинный. Бортовой системный был на пару часов короче. Хорошо хоть до завтра нас никто не побеспокоит. Давай отдыхать.
- Почему отдыхать? - полувылезла из кокона Зимава. - Ты же мне муж! Тебе ныне отдыхать рано.
- Я очень устал…
- Нет, подожди… - Она за плечо повернула вербовщика к себе. - У мужа есть супружеские обязанности, а не просто ночью поспать. Хотя, погоди… Ты ведь леший… Наверное, ты просто не мужчина? Ты не понимаешь, кто такие женщины? Ты не способен быть мужем?
- Да все я могу! - не выдержал Ротгкхон. - Но ведь и ты тоже должна понимать… Пойми, близость мужчины и женщины - это не просто оплодотворение яйцеклетки. Когда двое сливаются воедино, когда проваливаются в сладкое безумие, когда забывают обо всем ином в мире, когда сливаются своими душами и желаниями, когда открываются полностью, без остатка, без жалости, когда готовы на все ради своего избранника, - перевел он для Зимавы слова из учения четвертого друида, - это должно быть высшей степенью желания и доверия. Избранник должен страдать таким безрассудством сердца и души, перед которым невозможно устоять. Только тогда таинство рождения новой жизни превратится в чудо, ради которого можно творить и разрушать миры. Иначе это всего лишь физиология. Жалкое опошление великого дара, завещанного нам Создателем. У нас с тобою уговор: ты получаешь достаток и мужа, взамен ты хранишь мою тайну. И ничего более. Я могу платить золотом, вещами, временем, удовольствиями, знанием. Но я не торгую своей душой.
- То есть… То есть ты просто меня не хочешь? Я кажусь тебе некрасивой? Слишком старой?
- Ты так ничего и не поняла. - Лесослав вздохнул и отвернулся, накрыв плечо краем кошмы.
Но Зимава поняла. Она поняла, что на миг перед ней приоткрылось нечто томительное и недостижимое, нечто таинственное и возможное только в волшебном мире леших и берегинь, но недоступное простым смертным. Этот миг просочился в ее сердце маленькой горячей каплей и заставил его дрогнуть и полыхнуть.
Учение четвертого друида никогда не было бы признано таковым, если бы не умело намертво выжигать души своих жертв.
* * *
На недавно скошенном лугу за Кожемятьим ручьем большая дружина Мурома с самого утра занималась пешим боем. Тут самым важным было не умение мечника, не храбрость или решительность - а спокойствие и привычка ощущать рядом плечо друга. Отроки и новики, еще не успевшие впитать в плоть и кровь привычку смыкать щиты, держать строй, ходить в ногу - раз за разом собирались в линию, укладывая правый край круглого щита на левое плечо товарища, а левым плечом упираясь в край своего, и так, плотной единой стеной, двигались в разных направлениях: наступая, поворачивая, пятясь, не оставляя при этом противнику ни единого шанса дотянуться острием клинка или копья до живой плоти.
Во время занятий на них постоянно нападали самые опытные и умелые из бояр и дружинников, пытаясь уколоть, оттянуть топориком верхний край щита, толкнуть нижний, порвать строй, разорвать тонкую линию.
На самом деле ранить стоящего за стеной из щитов воина практически невозможно. Пока линия цела - ее защитники совершенно неуязвимы. Но чтобы это понимание стало главным знанием воина, молодых витязей приходилось гонять нещадно, бить, колоть, толкать. Приказывать разойтись, перемешивая, разбивая на крупные и мелкие группки - и снова командуя вступить в бой.
Мастерство это еще не раз спасет отрокам жизнь, когда оказавшись на поле боя, во вражеском стойбище или попав в засаду втроем или впятером, при первой опасности они не начнут метаться или рубиться с врагом, а немедленно сомкнутся в хорошо защищенный отряд и вообще не подпустят недруга на удар копья или меча. Будут знать, что и как делать, даже если рядом окажется совершенно незнакомый ратник из чужого десятка или вовсе другого, но союзного, города.
Раз за разом молодые бойцы собирались плечом к плечу, смыкали щиты, отражали наскоки противника, прячась за деревянные диски от ударов или нанося уколы сами, едва только где-то опытным учителям удавалось разомкнуть оборону, создать щель. Затем, после небольшого отдыха, Святогор поставил новичков друг против друга - чтобы попытались не только выдержать свой строй, но и разбить чужой, после чего, совсем уже вымотанных, повел в город.
Первым въехав в детинец, княжич спрыгнул на мощенный деревянными плашками двор, бросил поводья подбежавшему мальчишке, но тот, поклонившись, сообщил:
- Велено передать тебе, воевода, князь Вышемир тебя в покои свои кличет.
Обращение "воевода" непривычно кольнуло слух Святогора, он даже слегка осерчал - однако требовать к себе обращения, как к князю, и вправду не имел права. Тем более - вслух и прилюдно. Посему обиду княжич проглотил и сразу, как был, потный и запылившийся, тяжело зашагал к брату.
Вышемир ныне занимал покои отцовские - и встретил его в огромной горнице в три окна, с резными колоннами, подпирающими потолочные балки, и двумя печами, сложенными у разных стен напротив друг друга. В праздничные дни али на думу сюда вмещалось до двух сотен человек - ныне же стояли всего трое: сам князь, волхв Радогост и юный отрок в простой рубахе и шароварах, переходящих в матерчатые обмотки. В руках мальчишка держал что-то, накрытое рушником.
- Здрав будь, княже, - остановился в самых дверях обиженный Святогор. - Почто звал?
- Закрой дверь, брат… - попросил Вышемир, а когда княжич послушался, продолжил: - Скажи мне честно, брат, без лукавства. Злоумышлял ли ты супротив меня делом, словом или желанием своим? Не попустил ли ты хоть на миг такой слабости?
- Ты оскорбляешь меня, брат! - сделал несколько шагов вперед Святогор. - Никогда в жизни не помышлял я причинять тебе вреда и уж точно на деле ничего подобного не творил!
- Уверен ли ты в этом, брат? - вышел ему навстречу князь, вскинул руку: - Подожди, не отвечай! Сегодня поутру постельничий кашу мою отведал, прежде чем мне ее подать. И не успел я к трапезе приступить, как он вдруг слег с коликами в животе сильнейшими. Сие встревожило и меня, и знахарку жены моей, и заговор она над пищей прочитала. Тут же почернела еда, как оно при отравлении с чародейством случается. Знахарка сказывает, твой след в ворожбе имеется.
- Это неправда!