- И я так помыслил, брат, - кивнул князь. - Посему волхв наш мудрый ныне же по отраве и заклятию послание сотворит. На колдуна, чары наложившего, обратно проклятие отправит и свою силу к нему добавит. Сказывает Радогост, не выживет злоумышленник после сего. Но тебе, Святогор, я всяко беды причинять не хочу. Посему, брат, коли повинишься, не стану я обряда сего творить. Так замиримся, без урона.
- Пусть колдун сгинет! - невольно наложил руку на рукоять меча княжич. - Твори свое заклятие, Радогост. Все умение свое вложи, чтобы било насмерть!
Волхв молча подманил к себе отрока, скинул на пол рушник, достал из поясной сумки связанный в кисточку пучок трав, наложил на миску, повел рукой сверху:
- Ворон на кусте сидит, клюв точит, жизнь ищет, жертву стережет, черным глазом смотрит. Не видать тебе ныне жертвы, не звать ныне костяной чаши, не пить чужой жизни. Иди, ворон, в сон-траву, отдохни от труда тяжкого, скройся от света полуденного. Нет днем черному делу, нет днем воронову труду. Иди в траву, ворон усталый, слово чужое, дума недобрая, воля колдовская, проклятие мертвящее…
Трава тихо зашелестела, прислушиваясь к его словам. Радогост одними зрачками покосился на князя, еле заметно кивнул. Тот быстро прошел к одной из печей, открыл дверцу, подбросил тонкого хвороста на горсть слабо тлеющих угольков, раздул огонь и посторонился.
- Лети, ворон усталый, к хозяину своему. Неси, ворон, назад хозяину его слово, его думу, его волю, его проклятье… и наше пламя! - Волхв торопливо сунул травяной пук в топку. Сухие стебли мгновенно полыхнули, и Святогор невольно вскрикнул от сильной боли в руку.
- Стой, Радогост! - торопливо выкрикнул Вышемир.
- Продолжай!!! - еще громче заорал княжич, морщась от боли.
- Да уж все, поздно. Ничего не поменяешь, - закрыл дверцу волхв. - Покажи руку, Святогор.
Радогост внимательно осмотрел ладонь младшего сына покойного Всеграда, покрасневший палец, укоризненно покачал головой:
- Ведь учил же вас, учил нигде ногти свои и волосы не оставлять, сжигать, али в тайном месте прикапывать. Так ведь нет, все мимо ушей проходит! Мыслю я, кто-то ноготь твой украл и при варке зелья в яд добавил. Оттого и при ворожбе на тебя игла указала, и огонь, колдуну отправленный, тебя зацепил. И видится мне, княжичи, - отпустил он руку Святогора, - рассорить вас кто-то жаждет. Вместе вы сила, и Муром сила. А коли друг на друга ополчитесь, то и город ослабнет, легкой добычей чужакам станет. Не поленилось, вон, отродье, ноготь отыскать и след родича на порче оставить.
- Прости, брат. - Вышемир подошел ближе, положил руку Святогору на плечо: - Мысли дурные попутали… Я велю выпороть эту безумную знахарку!
- Ее-то за что? - вступился волхв. - Она все верно сказала, гнева не убоялась. Что гадание показало, о том и упредила. Вам же надлежит помнить, что ворогов у Мурома много, да и завистники в Русе великому князю немало дурного нашептывают. Ссорить вас будут стараться люди опытные, делая сие умеючи… Вам же надлежит о родстве помнить и друг друга держаться!
Святогор же в ответ просто обнял брата, кивнул и отправился прочь. За дверьми его ждали бояре Гродислав и Валуй, несколько простых дружинников: Журба, Веслав, братья Бесстуж и Благомир.
- Что случилось, княже? - мельком глянув в горницу, спросил Журба. - Никак, беда какая?
- Порча бродит у нас по городу в обличье человеческом, - ответил Святогор. - Собирайте отроков, други, да по улицам муромским пройдитесь. Где-то там, в граде нашем, человек ныне умереть должен. Внезапно, в муках, с язвами и ожогами. Узнать надобно, кто сие такой, откуда приехал, чем занимался, с кем дружбу водил?
- Сделаем, княже, - поклонились воины и поспешили исполнять поручение.
В горнице же болезненно поморщился Вышемир:
- Ты это видел, волхв?
- Что? - не понял Радогост.
- Дружинники. Они обеспокоились о Святогоре и примчались сюда защищать его от моего гнева! - Он скрипнул зубами и ударил кулаком по одному из опорных столбов: - Проклятье, это моя дружина или братняя? Кто из нас князь муромский? Кому они служат?
- Они служат тебе, княже. Но твоего брата любят. Он, хоть и юн, ни одной сечи не проиграл и крови большой при сем не допускал. Как же дружине его и не любить?
- Неправда, Радогост, - покачал головой Вышемир. - Они служат брату. И князем я остаюсь лишь до тех пор, пока ему не захочется другого.
- Княже… - укоризненно покачал головой волхв. - Ведь только что я сказывал, негоже вам с братом рознь затевать…
- А я что, с кем-то ссорюсь? - гневно перебил его Вышемир, еще раз ударил кулаком по столбу и быстрым шагом отправился в свои покои.
* * *
Зимаве было легко и приятно качаться на теплых волнах жаркого лета, несущего ее через долины, луга и озера под ярким, но бессолнечным небом. Но внезапно полет завершился - она оказалась на берегу ручья, спиной к знакомому ракитовому кусту, который не видела, но ощущала, а лицом - близко-близко к воде, в которой отражались березы, растущие кронами от темного неба вниз, к светлой земле. Там, в отражении, стояла ее мама в светлой, свежестираной рубахе, в которой ложилась спать в свою последнюю ночь. Она протянула руку, касаясь пальцами воды со своей стороны и сказала:
- Тебе пора, доченька. Тебя ждут.
Девушка вздрогнула и проснулась.
Снаружи было еще темно, однако в предрассветных сумерках через щели в стенах давно не чиненного овина уже можно было различить пустые столы с рассыпанной на них посудой, опрокинутые бочонки и двух мужиков, спящих между ними. Лесослав тоже еще посапывал, с головой завернувшись в кошму.
Стараясь его не потревожить, Зимава поднялась, быстро оделась и, выскочив наружу, побежала к лесу.
До жердяной избушки девушка добралась уже в свете поднявшегося солнца, иссушившего росу и разогнавшего слабый промозглый туман. Ведьма к этому часу не только поднялась, но и уже успела собрать какие-то коренья, помыть их и теперь увязывала в пучки для просушки.
- Поздно встаешь, милая моя, - укоризненно покачала головой старуха. - Грех сие большой для хорошей знахарки. Травы многие токмо утром брать надобно, пока они чистые и свежие, рассвета ожидают. К вечеру же соков дурных скапливается столько, что рази на отраву они и годятся. А кого нам травить в наших дебрях? Такого, сколь себя помню, никто ни разу не спросил.
- Здравствуй, бабушка Ягода, - поклонилась ученица.
- Хотя да, чего это я? - с доброй усмешкой крякнула ведьма, собрала готовые связки и побрела к избе. - Тебе знахарство более ни к чему. Ты теперича мужняя жена, и заботы у тебя ныне совсем иные будут. Помогло хоть тебе зелье мое с заклятием - и то славно. Не зря, стало быть, копила.
- Помогло, да не совсем! - мотнула головой Зимава. - Я просила самого лучшего, а он даже не князь и не боярин. Ну, разве только в дружину намерен наняться - может, хоть не селянкой простой теперь буду?
- Хотела князя - надо было просить князя. Хотела боярина - надо было желать боярина, - невозмутимо ответила ведьма, протискиваясь в низкую дверь. - Ох, косточки мои, косточки. Токмо после парилки горячей от них и отдыхаю… Ты же, милая, просила лучшего. Вестимо, такого и получила. Вот токмо чем он князей лучше будет, еще не понимаешь.
- Он меня даже не хочет, бабушка!
- Вот как? - остановилась старуха на пути к дальней стене. - Отчего? Плотью слаб али на другую загляделся?
- Сказывал, не хочет пустой близости. Единение душ ему надобно. И чтобы умом тронуться. А иначе он несогласный.
- Эва оно как! - закашлявшись, рассмеялась старуха. - Каков муженек-то твой оказался…
- Ты можешь его приворожить? Чтобы дурь его пропала и жизнь наша как у всех стала?
- Приворожить дело несложное. Вот тут у меня туесок березовый воском запечатан. Слеза березовая на растущей луне… Ну, я тебе о сем обряде сказывала, как ее и когда собирать и чем нашептывать. Зелье крепкое, на трех весенних лучах заговоренное, лавандой завороженное, можжевельником опутанное. В кисель избраннику добавишь - разом по тебе с ума и сойдет…
Собрав нужные емкости, ведьма выбралась к столу, села на лавку, разложила перед собой коробки. Открыла одну, вынула ладанку, протянула девушке:
- Вот, на шею себе повесь. Уговор ты помнишь: как счастливой себя ощутишь, в волосы свои цветок папоротников вставить должна. Однако ныне ты, вижу, не счастьем светишься, а тревогой маешься. Посему… Посему… - Баба Ягода открыла один берестяной короб, порылась в ленточках и нитках, закрыла, взяла другую коробку, полную сухих цветочных лепестков, изумленно воззрилась на это сокровище, закрыла, почесала в затылке: - Где же они? Я же их сразу пять штук делала! За лето обычно аккурат четыре или пять приворотов просят…
Ведьма недовольно забурчала и полезла наверх, к жердяному потолку, поверх которого было навалено старое, давно потерявшее аромат сено, пошарила, вернулась вниз, закрутила головой:
- Да где же они? О-хо-хох, с памятью, видать, нелады. Хотя с тобой, вон, не ошиблась. Хотя чародейство, ох, какое сложное было. И кстати, милая… О твоей просьбе. Ты ведь сама не князя просила, а лучшего мужа на всей земле. Так ведь он тебе, похоже, и достался.
- Это как, баб Ягода?