Барбара Хэмбли - Кровавые девы стр 5.

3

До Санкт-Петербурга они добрались за два дня.

В прошлые свои наезды в Германию Эшер был гладко выбрит, а в Южной Африке он носил бороду. Вечером перед отъездом из Лондона он побрил макушку и выкрасил оставшиеся волосы и усы в неравномерно-черный цвет, вызвав у Лидии приступ хихиканья. Но все же так он чувствовал себя в большей безопасности, когда в Берлине они пересаживались на другой поезд, нагруженные горой багажа, в том числе и чемоданом-саркофагом Исидро с двойной крышкой.

В Загранице, как говорили его коллеги в Департаменте.

На вражеской территории, даже если король заключил мир с правителями тех мест, где ты сейчас находился. Для Департамента Заграница всегда была вражеской территорией.

И много, слишком много людей знало его в Берлине как герра профессора Игнациуса Лейдена…

Некоторые из них могли заинтересоваться тем, почему герр профессор так внезапно исчез из виду после войны в Южной Африке.

Исидро покинул их купе первого класса незадолго до приезда в Берлин - к тому времени уже стемнело, и поезд на полной скорости мчался через угрюмое безлюдье прусских сосновых лесов и крохотные серые хутора. В следующий раз Эшер увидел его уже после того, как на наемном извозчике добрался от Потсдамского вокзала на Кёнингсграцештрассе до вокзала Штеттинер на другом берегу реки, подождал, пока закончится проверка документов, и сел в ночной поезд на Петербург. Когда состав отошел от платформы, вампир молча зашел в купе с выпуском "Ле Темпс" в руках.

- Хозяин Берлина знает о вашем приезде? - Эшер отложил номер "Норддойче Альгемайне Цайтунг", который до этого читал, и вспомнил хозяев других городов, с которыми ему довелось встретиться: хрупкую порочную женщину, правившую парижским гнездом, и темную пугающую тень, от которой ему едва удалось ускользнуть в Вене.

Бледный кошмар из Константинополя, который до сих пор являлся ему во сне.

По сравнению с ними случайная встреча со служащими Auswärtiges Amt, которые могли вспомнить его лицо, казалась всего лишь досадным осложнением.

- Я ни с кем не разговаривал, - Исидро перевернул страницу. - А так как я не настолько глуп, чтобы охотиться на чужой территории, хозяин Берлина оставил мой приезд без внимания. Насколько мне известно, он, подобно пауку, сидит в своей пещере и выходит только в том случае, если что-то привлечет его взгляд. Все знают, что делать этого не следует. Я не ощутил его заинтересованности.

Он сложил газету.

- А ваша петербургская знакомая? - Эшер долго колебался, прежде чем задать этот вопрос. Говорят ли мертвым слова утешения? - Когда мы приедем в город, сможете ли вы позвать ее через сон? Узнать, что с ней случилось и почему она не ответила?

Исидро молчал так долго, что знай Эшер вампира чуть хуже, он принял бы подобное отсутствие реакции за оскорбление. Дон Симон смаковал газетные статьи, как сабайон в "Савойе" - он поглощал их с медлительной изящной чувственностью, словно пробуя на вкус умы и сердца тех, чьи рассказы он вбирал в себя. Наконец он ответил:

- Я не знаю.

- Значит, во время вашего общения в Англии она еще не была вампиром?

- Нет.

- И она - не ваш птенец?

Исидро на мгновение поднял взгляд, и Эшеру показалось - на кратчайший миг, равный одному взмаху крыла Ангела Смерти, - что вампир ответит ему. Но тот лишь повторил:

- Нет, - и голос его был холоден, как льды севера.

"Значит, нам самим придется узнавать, кто именно из немецких ученых сотрудничает с бессмертными, - подумал Эшер. - А также как далеко зашло их сотрудничество, и в каком направлении".

Несколькими часами позже, когда тьма по-прежнему окутывала прибалтийские леса, Исидро вручил Эшеру записку с двумя адресами и платежное поручение на пять тысяч франков, выписанное на банк "Лионский кредит", после чего снова молча выскользнул в коридор.

Стрелки часов показывали без пяти восемь, когда Эшер сошел с поезда на Варшавском вокзале, название которого порою сбивало путешественников с толку. На утренних улицах российской столицы все еще лежал грязный снег, в серо-стальных водах канала, протянувшегося под стенами унылых жилищ, покачивались куски льда. Извозчики и носильщики в тулупах грелись вокруг разведенных на углах костров; от них пахло дымом, подгоревшим хлебом и сырой затхлой овчиной. Короткие отрывки разговоров на русском, французском, немецком и польском облачками плыли над спешащими вдоль платформ людьми в бесформенных зимних одеждах, и Эшер ощутил короткий всплеск странного возбуждения, которое только наполовину было страхом.

Заграница.

Здесь любая мелочь привлекала к себе внимание, все цвета были яркими, а в воздухе пахло опасностью. Здесь каждый звук имел значение, а кровь в венах казалась наэлектризованной - вот только на самом деле, с тоской подумал Эшер, в кровь поступал адреналин, что, как пояснила ему Лидия, было обычной реакцией организма на стресс.

Он вспомнил, каково это - чувствовать, что ты в Загранице.

Два дня подряд он читал "Войну и мир", и теперь смог собрать достаточно слов на подзабытом русском, чтобы нанять носильщиков и подозвать извозчика. Шел Великий пост, но Эшер знал, что петербургское светское общество, за исключением царя и набожной императрицы, в это время ведет такую же бурную жизнь, как и всегда. По дороге к небольшому дому рядом со Смольным монастырем - этот адрес был первым из указанных в записке - их медленно ползущую в рассветном тумане повозку обгоняли экипажи и автомобили богатых горожан, возвращающихся с обычных для Петербурга приемов, на которых царила далеко не покаянная атмосфера. В серебристо-сером утреннем свете выкрашенные в разные цвета здания казались весенним цветами - бледно-зелеными, лимонно-желтыми, лазурными, с белыми кромками, напоминающими глазурь на изящных пирожных. Мостовые уже были заполнены чиновниками, служащими и армейскими офицерами, которые торопливо - петербуржцы всегда торопятся - шагали от конторы к конторе с видом людей, больше всего боящихся, что начальство уличит их в отсутствии усердия и должной преданности своему департаменту. Их усилиями поддерживался бесконечный круговорот документов, свойственный российской бюрократии. Где-то над головами, в сырой дымке, пронзительно кричали чайки.

Город не изменился.

Эшер сложил чемоданы в неглубоком темном подвале без окон, тщательно запер дом, подозвал другого извозчика и велел отвезти себя по второму адресу, в меблированные квартиры L’Imperatrice Catherine на набережной Мойки. Там он извлек из дорожной сумки обернутые в сетку гирлянды сушеного чеснока и шиповника - растений, которые, как известно, отпугивают бессмертных, - развесил их над окнами, после чего заснул и проспал до десяти, когда заранее предупрежденный слуга принес ему от консьержки завтрак и наполнил ванну. Спал он не слишком хорошо.

Мы нечасто пускаемся в путь, как-то сказал ему Исидро; ведь легчайшее прикосновение солнечного луча может испепелить нас. Странствующий вампир всегда предвещает неприятности и перемены. Если не считать споров из-за владений между хозяевами, все мы ненавидим перемены.

"Отсюда и та поспешность, - подумал Эшер, - с которой Исидро покинул меня в Берлине". После встреч с хозяевами Вены и Парижа он понял, что те готовы убить любого смертного, сопровождающего вампира-чужака, - как из желания сохранить свое существование в тайне, так и в качестве предупреждения вторгшемуся на их территорию наглецу.

Если им повезет, Исидро еще до следующего рассвета отыщет хозяина Санкт-Петербурга и обо всем с ним договорится.

Эшеру же пока что надо было найти своих хозяев.

Он слишком давно покинул Петербург и теперь не знал, сумеет ли восстановить былые контакты в самом посольстве. Учитывая текущее состояние международных отношений, за элегантным особняком на Невской набережной обязательно должны следить немцы; к тому же после южноафриканского провала он не был уверен, что посольские аналитики сумеют правильно распорядиться полученными от него сведениями. Поэтому после позднего завтрака, состоявшего из кофе и булочек, он направился в довольно неприглядный район к северу от канала, где человек, известный соседям как Эрвье, держал табачную лавку.

- Боже правый, Эшер, вы ж сами на себя не похожи! - воскликнул предполагаемый швейцарец после ухода единственного покупателя и обычного вступления, состоявшего из вопроса о виргинских сигаретах.

Эшер подмигнул ему из-под пенсне:

- Тяжелые времена…

- Тяжелые времена, черти б его драли, - ответствовал Эрвье, которого при крещении записали как МакАлистера. - Не такие уж тяжелые, а то б вы были таким же лысым, как я, - он провел рукой по гладкой розовой коже головы. - Стоит тут с шевелюрой, которой школьник позавидует! Я слышал, вы распрощались с конторой.

Эшер посмотрел ему прямо в глаза:

- Правильно слышали, - ответил он, выделяя слова интонацией. - Мне с Уайтхоллом оказалось не по пути, и не то чтобы я об этом сожалел.

- Так значит, в Петербург вы приехали, чтоб здоровье поправить?

- Именно.

- Ну да, зима в заполярье - самое подходящее для этого время. Где вы остановились?