Триумфально откинувшись назад, я повернул верньер настройки (его ни с чем не спутаешь) и в землянке раздался отчётливый стук в дверь.
- Это Би-Би-Си, - сказал Хокканен. - Ну что ж, неплохо. Ты, Борис, пойди посиди наверху. А Сашку позови. Белобрысый - это ведь Сашка?
Глава 16
Отряд "Смерч" был остатком партизанского полка имени Яна Фабрициуса, разгромленного немцами страшной зимой 41–42 годов. Полк насчитывал почти пятьсот человек и имел даже артиллерию. К сожалению, его командир - бывший секретарь райкома - при всей личной храбрости и преданности делу был ещё и крайне глуп (прямо об этом не говорили, но я понял) и путал руководство посевной с руководством боевыми действиями. Он ввязался в настоящий бой со следовавшими к фронту частями немецкой 227-й пехотной дивизии, которые превосходили партизан и численно и в вооружении, а главное - в свирепом умении воевать, приобретённом за два года на просторах Европы. В результате немцы полк разгромили, а каратели, полицаи и егеря гнали его остатки, пока практически не затравили.
Вот в те дни пожилой, похожий на удивлённого гномика человек, в мирной жизни - бригадир торфоразработчиков Дубасов Мефодий Алексеевич спас полсотни человек, уведя их тропами в глубь хорошо известных ему лесов. Он и стал командиром отряда. Придётся мне есть червяка.
Хотя я, признаться, думал, что он завхоз. За командира я принял того, высоченного, в коже. Но это оказался политрук отряда, Илмари Ахтович Хокканен, действительно настоящий политрук Красной Армии, финн по национальности, прибившийся к отряду позже с группой окруженцев.
Дела у отряда были так себе. Он насчитывал сейчас сорок семь человек - два взвода - двадцать и двадцать два человека - плюс пятеро в отделении разведки (стало; почему - поймёте!). Имелись три пулемёта - два польских "браунинга" и наш "дегтярь" - но в страшном дефиците были патроны и гранаты, хронически не хватало взрывчатки, не было совсем медикаментов и не хватало еды. Связи с Большой Землёй не имели уже месяц - вышла из строя рация, что с ней делать - не знал никто (пока не пришёл славный я). Связи с подпольщиками в городе не было тоже - подпольный райком немцы разгромили в марте. Связь с агентурой в деревнях приходилось осуществлять с огромными трудностями. Почти не было связи и с соседями - иногда по нескольку недель не знали, что они делают и целы ли вообще. Принимать новых людей в отряд - а желающие были, и немало, численность можно было сразу увеличить втрое! - стало бессмысленно за отсутствием оружия.
Правда, как ни странно, в отряде сохранялся очень высокий моральный дух. Большинство бойцов пострадали от оккупантов - даже не столько от немцев, сколько от эстонских карателей - и настроены были сражаться до победы или до смерти, не особо думая о политике. Остальные - военные, пришедшие с Хокканеном - просто не мыслили себе поражения Красной Армии и воодушевлялись пониманием того, что помогают ей сражаться.
Поразило меня, что собой представляет наш враг. Ну, немцы - это ясно. Я знал и о том, что на их стороне тут воевала испанская "Голубая дивизия". Естественно - эстонцы и латыши. Конечно - наши предатели. Датчан сам видел. Но тут оказались голландцы, фламандцы, валлоны, норвежцы… Воистину - всякой твари по паре! Убиться можно… Мне оставалось только гадать, почему, стоит какому-нибудь козлопсу попереть на Россию - как к нему немедленно и охотно присоединяются толпени желающих поучаствовать. З-загадка. То ли нас там так боятся, что пытаются бить всем миром. То ли не любят за то, что мы не такие, как все.
Это всё мы узнали, надо сказать, немного позже. А пока что Григорий Ефимович - так, оказывается, звали второго нашего конвоира, старшего группы, обнаружившей нас - притащил ворох одежды и вывалил прямо перед нами на траву. Мы втроём сидели возле штабной землянки и гадали, что будет дальше.
- Выбирайте, мальца, - сказал он добродушно. - Тут всякое есть. Этого-то хватает. Если какое побитое, с мертвяков - то потом подштопаете.
Раз одевают - то расстреливать не будут во всяком случае. Я рассудил так и вытащил из общей кучи камуфляж. Не такой расцветки, как мои штаны, но целый, мешковатый, с капюшоном на кулиске. А в следующую секунду обнаружились… ботинки. Мне даже сперва показалось, что это мои - но это оказались просто высокие ботинки, потёртые, на мощной подошве, с медными пистонами и кожаными шнурками с узелками на концах. Вторым чудом оказалось, что они подошли мне по размеру. У кого-то была маленькая нога…
Мы ещё и прибарахлиться не успели - нас окликнули:
- Э, - мы подняли головы. Это оказался Лёшка, здорово кренившийся на сторону под тяжестью нашего оружия и снаряги. - Мефодий Алексеевич приказал вернуть вам… вот, держи, - Лёшка протянул мне свой карабин. Я посмотрел - на боку у него среди прочего висел явно мой ЭмПи.
- Верни, - коротко сказал я, кивнув на пистолет-пулемёт. Лёшка сузил глаза:
- Бери, что дают.
- А мне его никто не давал. Я его сам добыл. Ну?
- По морде хочешь? - прямо осведомился он. - Ты тут ещё никто. Так что всё честно.
- Речь не о честности, - сухо сказал я. - Это, - и я снова кивнул, - моё оружие, а не твоё.
- Ты мне надоел, - сообщил Лёшка. И ударил в ухо.
Конечно, он бы меня свалил - старше на несколько лет и здоровей чисто физически. Но я был начеку - и помог ему продолжить удар, а, когда он оказался ко мне спиной, отвесил ему пинка. Лёшка пробежал несколько шагов под общий смех, спотыкаясь и бурно размахивая руками, но удержался на ногах. Повернувшись ко мне с багровым от злости лицом, он бросил оружие в траву и устремился на меня. "Отмщать".
Ню-ню.
Я швырнул его через себя с упором в живот и, сев сверху, коротко и резко стукнул в верхнюю губу сгибом пальца. Из глаз Лёшки потоком полились слёзы. Я встал, положил возле него карабин и поднял свой ЭмПи.
- Погоди… Борис, так тебя?
Я оглянулся и увидел молодого лопоухого офицера - именно офицера, хотя в знаках различия я не разбирался - кубики-ромбики… Я его видел и раньше, но как-то не обращал внимания. Он кивнул мне:
- Ну-ка?
В его руке появился нож - разведчицкий, с воронёным лезвием. Начавшие было расходиться зрители заинтересованно притихли и остались стоять. Я положил в траву оружие и пригнулся. Офицер скользнул вперёд, но я не дал ему закончить броска - ударом ноги в колено заставил его потерять равновесие, перехватил руку и, вывернув её с нажатием на локоть снаружи, вырвал нож, а потом дал противнику упасть.
- О-о-о-о… - пронеслось по толпе. Офицер встал, как ни в чём не бывало и спросил:
- Самбо? - я кивнул, протягивая ему нож. - А боксом занимался?
- Немного.
- Служишь у меня, - коротко сказал он. - Лейтенант Горелый, Виктор Викторович, командир отделения разведки.
- Я только с Сашкой и Женькой, - тихо сказал я. Офицер склонил голову к плечу, отчего стал похож на задумчивого Чебурашку:
- Я ведь и приказать могу.
- Я понимаю…
- Ладно, - он хлопнул меня по плечу. - Вместе так вместе. У меня всё равно людей не хватает. Я и ещё двое… Пошли устраиваться, вон наша землянка…
… - Я, сын великого советского народа, по зову нашего народа и партии, добровольно вступая в ряды партизан Ленинградской области, даю перед лицом своей Отчизны, перед трудящимися героического города Ленина свою священную клятву партизана. Я клянусь до последнего дыхания быть верным своей родине, не выпускать из своих рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов. Мой девиз - найти врага, убить его! Стать охотником-партизаном по истреблению фашистского зверья. Я клянусь свято хранить в своём сердце революционные и боевые традиции ленинградцев и быть всегда храбрым и дисциплинированным партизаном. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не выходить из боя без приказа командира. Презирая опасность и смерть, клянусь всеми силами, всем своим умением и помыслами беззаветно и мужественно помогать Красной Армии освободить город Ленина от вражеской блокады, очистить все города и сёла Ленинградской области от немецких захватчиков. За сожжённые города и сёла, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно. Кровь за кровь, смерть за смерть! Я клянусь неутомимо объединять в партизанские отряды в тылу врага всех честных советских людей от мала до велика, чтобы без устали бить фашистских гадов всем, чем смогут бить руки патриотов: автоматом и винтовкой, гранатами и топором, косой и ломом, колом и камнем. Я клянусь, что умру в жестоком бою, но не отдам тебя, родной Ленинград, на поругание фашизму! Если же по своему малодушию, трусости или по злому умыслу я нарушу эту клятву и предам интересы трудящихся города Ленина и моей Отчизны, да будет тогда возмездием за это всеобщая ненависть и презрение народа, проклятие моих родных и позорная смерть от руки товарищей…
- Клянусь.
- Клянусь.
- Клянусь, - повторил и я, после чего вывел в указанной графе имя, отчество, фамилию и роспись.
Слова присяги, зачитанной Виктором, были торжественными, хотя и многословно-пышными на мой взгляд. Но происходило всё офигенно буднично. Не было ни торжественного построения, ни всеобщего внимания - такой междусобойчик возле землянки. Правда, командование всё-таки присутствовало, и Мефодий Алексеевич - по-прежнему в лаптях, как и утром - пожал нам руки со словами:
- Ну вот, это, и хорошо, что ещё-то? Клятва-то она это - что, вроде печати на документ там это. Человек он и без документа это - человек. А документ это так - для порядку.