Мы представились. Кажется, он готовился прямо здесь продолжать разговор - а точнее, допрос, - но вмешался его спутник, которого и заметить-то на фоне командира было непросто. Он вышел из землянки чуть позже - маленький, уже лет за пятьдесят, в накинутом на голое тело гражданском пиджачке и… в лаптях. Мне этот персонаж показался похожим на гнома из американских мультиков - не только ростом, но и розовощёким добрым лицом, клочковатыми седыми волосами. И вообще. Он тронул командира за рукав и подал голос:
- Ты это погоди, ты это чего спешишь-то? Ты это смотри на них, это глядеть жалесно… Ты это на ноги их глянь - это не то ноги не то это сапоги… это бархоткой чистить можно, как твои это… Успеешь это - поговорить… Юля! - окликнул он дребезжаще, из той же землянки появилась девчонка. Примерно наша ровесница, в широченных шароварах, грубых ботинках и мужской рубашке. На грудь переброшена толстенная коса. Она скользнула по нам равнодушным взглядом большущих синих глаз (как у персонажей японских мультиков - об-балде-е…) и спросила:
- Чего, Мефодий Алексеевич?
- Это, дочка, - он повернулся к ней, - ты это на кухню сходи, скажи это - пусть там троих накормят, это - придут сейчас. А потом слетай, дочка, это, скажи, чтоб баню сделали. Сделаешь? Ну, вот, это и хорошо… - и обратился к нам: - Ну, сейчас это поедите, помоетесь, а там и поговорим, это - кто вы, откуда…
- Оружие, - хмуро сказал Сашка, - мы его не на помойке нашли.
- Никуда не денется ваше оружие - это, если всё хорошо будет, - гном по имени Мефодий успокаивающе кивнул, - так и получите его это - обратно.
- Да вы что, - звонко начал Женька, хлопая глазами. - вы нас за немецких шпионов принимаете?!
Я, признаться, перетрусил очень. Раньше мне такой аспект встречи с партизанами в голову как-то не приходил - я просто заведомо считал их "своими", а вот что мы можем для них показаться "чужими" - я не думал. Женька пробудил во мне не очень приятные мысли… Но с другой стороны - как им ещё-то быть?
Гном подтвердил мои мысли. С извиняющейся улыбкой он сказал:
- Ну а это - чего вы хотели-то? Это - доверяй, но проверяй… А что ж думаете - фрицы это - дурней ветряной мельницы? Не дурней, и они, это, много раз это уж доказали. И вашего брата засылают, и беглецов это - из плена, и все это жалистные до невозможности… Когда б мы это все вот это верили так сразу, нас бы это уж давно по деревьям это - развесили…
Что тут было возразить? Что всеобщая подозрительность - это плохо? Плохо. Когда ты сидишь дома в начале ХХI и рассуждаешь об этом около телика или с книжкой на коленках.
Мы развернулись и пошли к кухне. По-прежнему под конвоем…
…В три глиняных миски нам положили пустой овсяной каши, кажется, даже на воде. Лично я был такой голодный, что понял это уже потом, когда выскреб ложкой последние разваренные крупинки. Повариха - просто неприлично здоровенная - не толстая, а именно здоровенная - баба смотрела на нас с жалостью, потом сказала нашему конвоиру, сурово за нами надзиравшему:
- Скажи там, что не шпиёны они никакие. Что я - шпиёна от мальца голодного не отличу? - потом подперла щёку ладонью и вдруг со слезами сказала: - А я вам и добавки положить не могу, нету ничего почти… а вы вон какие голодные, ребятишки мои…
- Ну хватит реветь, тёть Фрось! - свёл брови наш конвоир и получил половником в лоб:
- А чтоб тебя!.. Тоже только с горшка слез, ружьё ему дали - он и вспузырился! Бррысь!.. - и снова обратилась к нам: - Намучились небось… Да вы не бойтесь, вы правду сразу говорите, всё, как есть, и всё сладится… Поели? Вот и ладно…
Мы вразнобой сказали "спасибо", и она снова запричитала:
- Да разве ж в прежнее время я б так вас накормила? Вы б и "спасибо" сказать не смогли… Да что ж этот Гитлер проклятущий нам жизнь-то порушил…
Пока мы ели, рядом снова появилась та девчонка - стояла и в упор нас рассматривала. Потом спросила:
- Готовы? Пошли, - и мотнула головой конвоиру: - А ты свободен.
- Убегут же, - попробовал возразить он. Девчонка (кажется, её Юлькой зовут) смерила его таким взглядом, что парень покраснел и остался стоять на месте. Слышно было, как повариха удовлетворённо сказала:
- Как она тебя? То-то…
Честное слово, я ни разу в жизни - ни там, ни тут - не чувствовал себя так идиотски-неловко, как в этот момент, когда шагал следом за девчонкой. Я был босиком, грязный и вообще какой-то перекошенный снаружи и внутри. В голове вертелось почему-то: "Давай познакомимся".
Нужен я ей, как собачий хрен.
- Значит так, - она остановилась возле землянки, из которой сочился через задёрнувший вход брезент пар. - Это баня. Вы, я вижу, подзабыли, что это такое. Там моются. Дальше разберётесь сами.
- Уж как-нибудь, - буркнул Сашка. - Там постираться есть где?
- Барахло кидайте наружу, - отрезала она. - Потом подождёте, тут постирают.
- По-моему, командир отряда - она, - сказал ей вслед Женька. Предполагалось, что она уже не слышит, но Юлька резко остановилась:
- Ты. Длинный. Вот так сможешь? - она что-то сделала рукой, и в бревно наката землянки в дециметре от щеки Женьки воткнулась финка. Откуда и как она её достала и как бросила - я не заметил. - У меня батя был лесником. Он меня один вырастил. А летом прошлым немцы за то, что он лошадей им не отдавал, привязали ему к ногам два мешка с песком и в колодец кинули. А я видела. И сделать ничего не могла… Дай финяк.
Женька не сразу смог его вырвать…
…Я сидел и рассеянно потирал номер на руке. Да, это не переводная татушка. Прочная работа, не ототрёшь… Сашка с Женькой ещё плескались в глубине землянки.
- Закончил мыться? - внутрь просунулась голова Юльки. Я охнул и согнулся животом к коленям. Она смотрела на меня без малейшего любопытства, и я спросил:
- Ты что, озверела? Сгинь.
- Я спрашиваю, закончил мыться? Давай к товарищу Хокканену, - она бросила мне белые кальсоны. - Пока это натяни. Твоё сохнет… И вы там побыстрее! - повысила она голос для моих друзей, прятавшихся один за другого с огромными глазами.
Её деловитое нахальство начало меня раздражать. Не сводя с неё глаз, я встал в рост и начал неспешно натягивать кальсоны.
Юлька побагровела и выскочила наружу.
- А то, понимаешь… - буркнул я…
…Когда я выбрался наружу, она ждала, но на меня не смотрела. Та часть щеки, которую я видел, была алой.
В кальсонах я чувствовал себя совершенно по-дурацки. Всюду болтались какие-то завязки, и вообще эта одежда наводила на мысль о предстоящем расстреле. В таком поганом настроении я шагал рядом с девчонкой через весь лагерь, и мне казалось, что все на меня смотрят. Скорее всего, никто и не думал смотреть - тут такая одежда была вполне привычной. Но избавиться от такого ощущения я не мог.
- А твои родители живы? - вдруг спросила она.
- Да, - сказал я. - Они в Новгороде. В… в оккупации.
Только этой репликой мы и обменялись, пока шли к штабной землянке. Юлька за мной следом туда не полезла, да и вообще - том был только тот рослый мужик, командир. Гнома Мефодия не наблюдалось, и я поёжился - хоть какая-никакая, а защита… Наверное, он тут завхоз.
Странно, но командир не спешил меня допрашивать, грозить тэтэ, бить по вискам и орать. Он ткнул пальцем на самодельную скамейку и грустно уставился на стоящую посреди стола радиостанцию - переносную, немецкую. Потом спросил вдруг:
- Слушай, шпион. Ты случайно не разбираешься в радиоделе?
- Ну… - я осторожно сел. - Так… Средненько.
- Тебя ведь Борис зовут? - вспомнил он. - Ну посмотри аппарат. Без него вообще край приходит.
- Но я таких никогда не видел даже… Я же могу испортить…
- Испортить уже испорченное невозможно, - философски сказал он. - Можно только починить. Так что хуже не будет.
Я пересел к столу и вскрыл корпус. Когда я сдавал норму на медведя, то чинил мелкие неполадки в армейских радиостанциях и показывал, как умею с ними работать - вести и принимать передачи, пеленговать сигнал… Надписей на немецком я не понимал, лампы здорово отличались от транзисторов - с минуту я тупо смотрел на внутренности станции, а командир что-то насвистывал. Потом я сказал:
- А инструменты, запаска есть?
Он молча выложил передо мной ящик защитного цвета и спросил:
- Номерок-то откуда?
- Нас в поезде возили, - ответил я. - Как прикрытие… Меня и Сашку. Ну, и других, но из нас троих только мы с поезда, Женька…
- Ясно… Ну что там?
- Пока не пойму.
С рацией обращались по-хамски всё последнее время. Может быть, и когда она была в руках у немцев, но уж тут-то - точно.
- А фамилия-то твоя как?
- Шалыгин, я уже говорил… - я аккуратно извлекал лампы, просматривая штекеры контактов.
- А родители в Новгороде, говоришь?
- Да.
- А сюда как попал?
- Сбежал, - всё это напоминало допрос в милиции, куда я однажды попадал. - К партизанам и сбежал.
Хокканен задавал вопросы снова и снова. По несколько раз повторялся, спрашивал иногда ну абсолютную ерунду. Я терпеливо отвечал, пытаясь реанимировать рацию, и на вопросе: "А сколько тебе лет, ты говорил?" - она вдруг каркнула, свистнула и выдала:
- …под Ленинградом велась контрбатарейная борьба. Артиллерией врага повреждены три катерных тральщика. Авиация Балтийского флота бомбила Хельсинки, Таллин и остров Гогланд, позиции противника у посёлков Володарского и Михайловского, железнодорожный узел Пскова, прикрывала Кронштадт и корабли на Неве, отражала налёты на перегрузочные пункты Кобону, Лаврово и Волховстрой. В воздушных боях сбито два и повреждено пять самолётов неприятеля…