Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
- Видал, как же. Купчишки местные. Один пучеглазый, опухший, все местную бражку пил, второй горбоносый, на ворону похож. Да их тут много таких. - Олелька презрительно сплюнул. - А насчет домишка… - Он прокашлялся. - Насчет домишка, думаю, дядька Матоня, уж местную хижину мы и сами смастерим - дело нехитрое. Изба-то здесь не нужна - тепло, чай.
- И то правда, - удивленно покачал кудлатой головой Матоня. Подобного предложения он уж никак не ожидал от своего глуповатого напарника.
Они вошли в корчму - узкий, длинный зал, длинный стол, скамейки. С внутреннего окна в оконце несло дымом - там был сложен очаг - слуги жарили на вертеле зайчатину, пекли маисовые лепешки. Подбежал служка - из местных - приветливо поклонился:
- Чего господа изволят?
- Мясо тащи, - буркнул Матоня, кидая служке завалявшуюся в калите медяху.
- "Пу-ло московское", - по слогам прочел служка и недоуменно выпялился на гостей.
- Ах, ты ж… - Матоня хлопнул себя по лбу и вытащил из-за пазухи свернутую связку хлопковых тканей - местный аналог денег. Их повсюду тут принимали к обмену, Кривдяй тоже. Кроме тканей, аналогичную роль играли маленькие медные топорики в виде буквы "Т", семена какао, птичьи перья - вернее, их полые стержни - и маленькие костяные трубочки, наполненные золотым песком. Последние "деньги" очень нравились и Матоне с Олелькой.
Еще раз поклонившись, служка побежал во двор за мясом и лепешками.
- Выпить чего-нибудь принеси, - вдогонку крикнул Матоня и, оглянувшись на скромно сидящих в углу посетителей-индейцев, шепнул Олельке:
- Загляни-ка на хозяйскую половину. Ежели что, скажешь, на двор хотел, да ошибся дверью.
Олелька кивнул и сунулся было к двери. Но опоздал - быстро вышедший навстречу хозяин корчмы чуть было не пришиб его тяжелой створкой, сработанной из крепкого калифорнийского дуба.
- На двор я, - развел руками Олелька. - Дымно тут у вас.
- Вон там выход, - кивнул корчмарь и проводил парня долгим подозрительным взглядом.
Матоня нарочно отвернулся, внимательно разглядывая отражение хозяина корчмы в тяжелом медном блюде. В начищенном до зеркального блеска стараниями слуг блюде отразился не только хозяин, но и тот, кого он с большим почтением выпроводил со своей половины, - тощий, похожий на общипанную ворону индеец с неприятным горбоносым лицом. Подойдя к сидевшим в углу, он что-то повелительно им сказал. Индейцы (по всей видимости, слуги горбоносого) разом вскочили из-за стола и вышли на улицу вслед за своим хозяином.
"Ну, Кривдяй… - подумал Матоня. - Похоже, у тебя тайные дела с купцами. Интересно, какие? И можем ли мы с тебя что-нибудь поиметь?"
Он наконец повернулся:
- Здрав будь, друже Кривдяй.
Кривдяй вздрогнул, поклонился с фальшивой улыбкой:
- И тебе здравствовать, уважаемый.
Узкое лицо корчмаря походило в этот момент на хитрую лисью морду. Темный, аккуратно подстриженный, Кривдяй мог бы показаться на первый взгляд вполне симпатичным и веселым - если б не глаза, лживые, как у койота. Да и вид - какой-то прилизанный, скользкий. К тому ж, скуп изрядно - кафтанишко, вон, из наидешевейшего сукна надел, а ведь богат, собака, богат!
Поставив перед гостем большую кружку октли, Кривдяй немного поговорил ни о чем, пожаловался на жизнь и, сославшись на дела, вышел во внутренний дворик.
- Ну что, дядька Матоня? - появился со двора Олелька, уже изрядно навеселе.
- Ты где успел? - удивился Матоня.
Олелька - еще более румяный, чем обычно - ухмыльнулся:
- С купчишкой местным познакомился, как зовут, не запомнил, имя больно трудное. Толстый такой, пучеглазенький. Как узнал, что я с корабля - ровно лучшего друга встретил, бражкой угостил, да все выпытывал: что за корабли да далеко ли плавают.
- Он что ж, купчина твой, русский знает?
- Слуга его знает, мальчишка, проводник ихний. Через него и общались. Душевный человек этот толстяк, жаль, имя его не помню.
- А мальчишка, говоришь, русский знает?..
Олелько кивнул. Матоня надолго задумался, что-то прикидывая в уме и шевеля губами…
Стемнело очень быстро, как всегда в тропиках. В корчме - и в зале, и во дворе, возле очага, зажгли светильники. Впрочем, сейчас в них не было особой надобности - над крышами посада висела огромная, в полнеба, луна, заливая все вокруг золотым, каким-то звеняще-металлическим светом.
Зазвонили к вечерне. В церкви Михаила Архангела - басовито, гудяще, в окраинных храмах иначе: в церкви Фрола и Лавра, что почти рядом с корчмой - чуть тише, но тоже басом, а в дальней церквушке Николая Угодника - нежным малиновым звоном. Классный был звон - даже из соседнего Масатлана приходили послушать.
Православные - индейцы и русские - потянулись к храмам. Шли пешком, степенно - лошадей не было - лишь некоторых слуги несли в носилках. Немного протрезвевший Олелька встал было - шатнуло - махнул рукой - а, обойдусь на этот раз без вечерни. Глянул вокруг: дядька Матоня за мальчишкой-проводником присмотреть зачем-то просил, а сам-то вон, глушит с хозяином бражку. А где проводник? А и нет! И куда ж делся? Для дел торговых вроде поздно уже. Эх, пропустил! Дядька Матоня завтра ругаться будет - вот, скажет, пропойца. А выйду-ка на улицу - может, и нагоню еще.
Подтянув порты, Олелька Гнус накинул на плечи кафтан и быстрым шагом направился со двора.
На улице было людно - люди шли молиться. И русские, и индейцы, всех возрастов - попробуй тут разыщи молодого индейца, все тут на одно лицо. Пока высматривал - пару раз возвращался - нет, не тот, у того на левой руке татуировка - зигзаги с линиями. Забегался, как собака, употел даже - похмелье выходило крупными солеными каплями. Так ведь и опоздал к вечерне. Подошел к церкви - уже началась служба, сел невдалече на лавочку под раскидистым деревом. Сейчас бы пива, а еще лучше забористого перевару, от которого гудит на утро башка, ровно пустая бадья под ударами увесистой палки…
Оба! Тут вдруг Олелька Гнус наконец увидел индейца! Того самого мальчишку-проводника, татуировка на его левой руке была хорошо заметна в желтом свете луны. Мальчишка тревожно оглядывался - неужто чего заподозрил? Осмотрелся, отошел подальше, за кусты, в тень храма.
Олелька тоже не лыком шит, хоть и пьяный. Бывало, с дружками в Новгороде у церквей мужиков грабили. Сворачивает мужик за угол, после молитвы благостный, тут ему и кистенем в лоб! Главное, подобраться незаметно, откуда не ждет.
Поднявшись с лавки, Олелька направился совсем в другую сторону, не туда, где скрылся индеец. Быстро обошел церковь, подкрался к кустам. Прислушался. Вроде нет никого. Ага - во-он, кажется, он, у самой церкви. Черт, из-за кустов не видно. А если - на это деревце? Уцепиться за сук. Подтянуться. Ну вот, отлично все видно. Ага! Что это делает там индеец? Никак на колени зачем-то упал! Крестится. Во, дает! Что ж в церковь-то не пойдет, чучело?
Ваня, старший сын боярина Епифана Власьевича, темно-русый, светлоглазый, вытянувшийся за зиму аж по плечо Олегу Иванычу, тяжело дыша, остановился напротив корчмы Кривдяя. Глаза его были непривычно расширенными, какими-то шалыми. В боку с непривычки сильно кололо. Давно так не бегал - да и где на корабле побегаешь? Бежал с самой окраины, от знахаря Чекильтая, у которого, по просьбе Геронтия, составлял список лечебных трав. Знахарь говорил по-русски, можно было понять, правда, далеко не с первого раза. Ваня аж вспотел, записывая. Много чего узнал нового, а особенно, о соке кактуса-пейотля, который старый Чекильтай признавал основным средством ото всех болезней.
- Велика сила пейотля, - раскачиваясь, шептал знахарь. - Человек может познать лишь десятую часть этой силы. Пейотль дает видения, дает излечение от недугов и общение с богами. Дает надежду. Только использовать его надо правильно.
- А как правильно?
- Собрать сок по весне, выпарить, приготовить… Долго это все, и каждое действие должно быть обязательным и строгим. Тогда пейотль покажет свою силу.
- А я могу узнать?
- Можешь. Если захочешь. Весной возьму тебя в горы. Там, на границе пустыни, на границе света и тьмы, дня и ночи, произрастает чудесный пейотль. Я возьму тебя, да…
- А у тебя сейчас ничего не осталось, уважаемый Чекильтай?
- Есть немного. Совсем немного. Хочешь - дам?
- Конечно, хочу!
- Тогда вот… Выпей… Не больше глотка. Теперь возьми трубку. Вдыхай дым… Сильней, не бойся! Хватит… Эй, хватит! Стой! Открой глаза… Да не так. Посмотри внутрь себя. Что ты видишь?
- О, боже… я… Я как будто лечу. Ну да, лечу… Какой-то большой город. Река. Да это же Волхов! Новгород! Подлетаю ближе - ух, как здорово… А ну-ка, сверну на Кузьмодемьянскую… Ага! А вот - Пробойная, Федоровский ручей… Храм Феодора Стратилата, люди выходят - видно, кончилась служба. Все такие нарядные, особенно вот эта дородная боярыня… Вот, осторожно спустилась с крыльца, оглянулась… Матушка!!! Матушка!!! Это я, Ваня, твой сын! Ты знаешь, я здоров, у нас все хо… Да посмотри же на меня, матушка! Это же я, я! Почему же ты не узнаешь меня, проходишь мимо. Остановись же, поговори со мной. Куда же ты, куда?! Матушка!!!
Плача, Ваня выронил из руки трубку и тяжело упал на циновки…
Когда он очнулся, Чекильтай невозмутимо протянул ему чашку с водой, напиться.
Ваня припал губами к воде, напившись, облизал губы:
- Почему вода такая соленая?
- Это твои слезы.
- Я плакал?
Знахарь лишь усмехнулся в ответ.
В голове шумело.
- Дойдешь до дома сам?
- Конечно. - Ваня усмехнулся. - И завтра снова приду. Только пейотль, наверное, уже не буду больше…
- А это лишь малая доза, - покачал головой Чекильтай. - Впрочем, похоже, пейотль уже покидает тебя.