Идиллию прервал подъехавший медицинский фургончик, из которого выскочила смертельно уставшая, серая от бессонницы медсестра в грязно-белом халате, заляпанном засохшей кровью:
- Ребята! У вас печка топится? Согрейте моих мальчишек, а то не довезу…
Батарейцы начали осторожно выкладывать из кузова тела в летних гимнастерках, которые были навалены в кузов на манер дров…
- Кто самый тяжелый? - с какой-то непонятной ненавистью в голосе спросил комиссар.
- Вот этот! Травматическая ампутация… Определенно мог бы выжить, да ведь не довезу я его!
- Грузите его в самолет! Летчик, лети прямо в Ленинград, на Комендантский! Скажешь, чтобы немедленно доставили товарища красноармейца в Военно-Медицинскую Академию. Будут волынку тянуть, добавишь, что Я ЛИЧНО приказал. И обязательно исполнение проверю!
- А Вы как же, Лев Захарович? - охнул пилот.
- А что я? У меня ведь все ноги целы… Я с товарищами ранеными красноармейцами останусь!
Когда мы помогали грузить совсем слабо стонущего бойца в кабину, я украдкой спросил у летчика:
- А это вообще кто такой?
- Это Мехлис! Член Военного Совета фронта…
… Не боясь запачкать в крови руки, комиссар Мехлис помогал батарейцам перетаскивать на пушечных чехлах раненых в наши землянки, где стараниями старшины уже гудели докрасна раскаленные железные печки, излаженные нашими умельцами из двухсотлитровых бочек, которые тоже где-то украл (зачеркнуто) достал неутомимый политрук Ройзман. Кстати, жесть на трубы приволок он же, по его словам, эти водосточные трубы все равно до весны никому не пригодились бы!..
Обрадованная медсестра, оказавшаяся военфельдшером второго ранга, с благодарностью принимала любую помощь. Прежде всего, надо было согреть измученных, находящихся в шоке людей, напоить их горячим и по возможности сладким… Тут еще раз добром вспомнилась оборотистость нашего обер-лейтенанта, сменявшего у проезжего интенданта свою любимую колоду карт с фотографиями весьма скромно одетых барышень на целый мешок белейшего кускового сахара.
Вообще каждый новый выход Исаака на большую дорогу оборачивался для батареи такими существенными выгодами, что Вершинин, по его собственным словам, стал как-то совсем ИНАЧЕ смотреть на жидов и политруков:
- Пожалуй, нам в Ледовом походе вот такой Ройзман весьма и весьма пригодился бы! - и ностальгически вздыхал при этом.
Когда было сделано все возможное в наших условиях, и раненных красноармейцев уже более не сотрясала пронизывающая дрожь, Мехлис обвел свинцовым тяжелым взглядом всех присутствующих:
- Товарищи, среди вас средние командиры есть?
- Так точно, товарищ комиссар! - донесся тихий, безучастный голос, похожий на шепот.
- Кто вы? Покажитесь? - властно задрал подбородок политработник.
- Виноват, не могу встать…, - вновь прошелестел тот же серый, бесцветный голос.
Мехлис решительно поднялся и направился к выходу, откуда доносилось чье-то хриплое, с бульканием, дыхание.
- Вы кто? Вам плохо? Почему вы молчите?
- Виноват… говорить трудно…
- Это лейтенант Степанов! - подхватилась от печки военфельдшер. - Торакоабдоминальный огнестрел с гемопневмотораксом…
И сообразив, что Мехлис ничего не понял из её объяснения, тут же перевела:
- Пулевое, в грудь…Средней тяжести… пока, но вот прогноз…
- Так чего же он у двери-то лежит? - возмутился комиссар. - Надо его немедленно…
- Не надо…, - прохрипел лейтенант. - Там еще более тяжелые бойцы лежат… Я коммунист, я потерплю.
- Товарищ лейтенант, вы откуда? Что с вами случилось? Почему бойцы в таком виде? Вы можете объяснить? Но, если вам говорить трудно, то…, - осторожно склонился к нему Мехлис.
- Ничего… я ведь нашей Партии отчет даю… Я - исполняющий обязанности командира второго батальона Н-ского полка Н-ской дивизии (Вероятно, 19-й полк 142-ой стрелковой. Прим. Переводчика), до начала войны командир третьей роты…
- А где комбат и батальонный комиссар? Где адъютант батальона? Где командиры первой и второй рот? - удивленно спросил Мехлис.(В такой последовательности передается командование согласно БУП-39. Прим. Переводчика).
Степанов, прикрыв глаза, промолчал…
- Понятно… продолжайте, товарищ…
- На границу… прибыли тридцатого в восемь утра… полчаса артподготовка… пошли… там было много колючей проволоки, и на колах, и вьющейся (Спирали Бруно. В среднем проволочные заграждения на границе имели глубину в тридцать рядов. Прим. Переводчика). Однако прошли мы их без единого выстрела, потому что в дзотах финских пулеметчиков сняли еще ночью наши пограничники, а в окопах, настолько хорошо замаскированных, что их не было видно, пока в них не свалишься, никого не было…
(Это случилось потому, что 19 ноября командующий располагавшимся на Перешейке 2-ым Армейским корпусом генерал-лейтенант Харальд Энквист доложил парламентской комиссии буквально следующее: "Концентрация всего сорока пяти русских дивизий у границы на укрепленных позициях и наличие в их резерве всего двух дивизий гораздо меньше принятых в Красной Армии нормативов на оборону. Генеральное наступление до того, как будет сосредоточена главная группировка против отмобилизованных и полностью готовых к бою наших сил, кажется мне невероятным." То, что ведомые своими безумными командирами русские собираются наступать с такими ничтожными силами, и при этом надеяться завершить операцию за десять дней, мы и предположить не могли!
В результате Парламент 20 ноября постановил демобилизовать сто пятьдесят тысяч из двухсот шестидесяти пяти тысяч наших военнослужащих, призванных в вооруженные силы. Это следовало сделать потому, что наша страна испытывала глубочайший финансовый кризис и солдат было просто нечем кормить.
Кроме того, патронов для винтовок у нас имелось на два месяца боев, снарядов на 19 дней, минометных мин на 22 дня, авиационного бензина - на месяц.
Снаряды для "pravoslavni" - бывших русских трехлинейных пушек, 48-линейных и шестидюймовых гаубиц были выпущены до октября 1917 года, их взрыватели и дистанционные трубки в результате небрежного хранения позеленели от окиси и покраснели от ржавчины, более трети снарядов не взрывалось.
В более хорошем состоянии находилась противотанковая артиллерия: мы имели новейшие 37-мм и 40-мм шведские пушки "Бофорс", 25-мм французские ПТО "Марианна" и крупнокалиберные английские противотанковые ружья "Бойз". Для нужд ПТО могли использоваться также шведские зенитки 37-мм и 20-мм "Эрликон". Танковые войска были представлены 25 английскими танками "Виккерс". Прим. Переводчика) (Следует отметить, что у нас кроме военных еще были наши доблестные SS! Постоянные кадры состояли из двадцати тысяч человек, а число добровольцев, которые, прослужив в шютцкоре год, продолжали в течение еще четырех лет обучаться на периодических военных сборах по программам регулярной армии достигало еще восьмидесяти тысяч. Причем каждый из них отлично ходил на лыжах, владел всеми видами холодного и огнестрельного оружия, и мог прибыть в пункт сбора в течение максимум пяти часов. Не стоит забывать и о женской добровольческой организации "Лотта Свярд", с её девизом "За дом, религию и родину!", члены которой готовились служить связистками, разведчицами, снайперами… Её численность достигала более девяноста тысяч человек. Прим. Редактора).
Немного передохнув, раненый продолжил рассказ:
- Мы уже семнадцатого знали, что перейдем границу! У нас был корпусной комиссар, который проводил открытое партсобрание и так сказал: мол, мы идем не как завоеватели, а как друзья финского народа…Красная Армия поддерживает финский народ, восставший против эксплуататоров… финский народ за дружбу с Союзом ССР… мы победу достигнем малой кровью и одним могучим ударом! Однако, все сразу пошло не так…
Раненый мучительно закашлялся и с трудом продолжил:
- Зря мы школили бойцов: не обижай местных крестьян! не бери ничего чужого! Зря мы учили первые финские слова: Хей, товерит! Олеме уставаси, олеме велиямме! (Искаж. финск. Здравствуйте, товарищи! Мы ваши друзья, ваши братья!. Прим Переводчика).
Некому было это говорить… финны уходили в леса, сжигая все за собой, так, что нам негде было отогреться или приклонить голову… А то, что они не сжигали, они минировали…На дороге валялись десятки портмоне, портсигары, часы… но только их тронешь, так сразу взрыв!
Но мы шли, и шли, стараясь не останавливаться ни на час, ни на минуту…потому что никакой теплой одежды у бойцов не было! В чем осенью ходили, в том и в поход пошли. Нам сказали, что надо потерпеть… Хорошо, что было не так холодно, но стоял промозглый туман, так что и в метре ничего не было видно…
Вот, мы наконец подошли к какой-то бурной реке (видимо, Тайпален-йокки. Прим. Переводчика).
Широкая, сволочь, наверно, метров сто шириной… (В месте боя 182 метра, глубина до восьми метров. Прим Переводчика).
Наш берег пологий, а их высокий, лесом порос… ничего не видно! Наша полковая батарея постреляла полчаса… финны молчали. Потом на берег выехали наши новенькие грузовики, сбросили в воду понтоны… Мы погрузились… а железо под ногами бум, бум…точно по крыше хожу… поплыли… не успели доплыть, как на нашем берегу выстроились вряд два десятка других грузовиков, тоже с понтонами…новенькие, в ряд встали…(пятидесятитонный понтонный парк Н2П из 7-го понтонного полка. Прим. Переводчика) смотрю, их командир колышками с флажками место для каждой машины установил, чтобы было ровно и красиво…и вот наш понтон берега коснулся…