Ну вот, а я и не знал чего бы хорошенького сообщить девушке для обеспечения полноты процесса в части воздействия на психику со стороны акустики и семантики. А её родные и близкие уже все подходящие слова сказали. Эх, магнитофона нет - крутил бы ей запись с утра до вечера и с вечера до утра, чуть меняя скорости. От инфернального баса до такого же визга. Через три дня непрерывного акустического фона "закоренелая грешница" на любой вопрос отвечала бы цитатой из этого текста. И "истинно уверовала" бы в это. "Червь в гноище" - по ночам бы снился и "от зубов отскакивал". Впрочем, магнитофон для непрерывного повторения текста уже не нужен - достаточно иметь столь заботливую родню.
Какие там, в третьем тысячелетии идиотские садо-мазо игры! Фигня какая-то, детский лепет. Проще надо быть, патриархальнее. Вот тут у меня происходит просто "святорусская" жизнь. Вот это круто!
Мой дрючок касается косточки её левого бедра и неторопливо двигается по телу, очерчивая верхнюю границу её таза. Доходит до нижней точки этой дуги… Как у неё дрожит животик! Аж вспотела, бедняжка. Помниться, когда-то в Киеве, придумывая свои "свадебные танцы", я вспоминал о "нежно дрожащем девичьим животике" и "пупочке, наполненным сладким потом трепещущей девственницы". Эта - не девственница, но "трепещет" вполне… трепетно. В ожидании привычных побоев и издевательств.
Дрючок продолжает своё движение, поднимается к косточке правого бедра… Девочка выдыхает задержанный воздух, чуть ослабевает её напряжение. Но дрын берёзовый, на мгновение остановившись в верхней точке дуги, соскальзывает вниз пальца на три по её бедру и отправляется в обратный путь.
- Значит ты - сосуд с мерзостью. Так ли это?
- Д-да, господин.
- А вот это, что очерчивает сейчас мой посох, есть чаша греха. Ты согласна?
- Д-да, господин. А-ах!
Дрючок раздвигает, шевелит её волосики, доходит до середины, где его плавное движение прерывается встреченной складочкой.
Мда… Дальше, пожалуй, не пойдём. Чуть проворачиваю посох в руке, девушка ахает ещё раз, "дыньки" судорожно дёргаются вверх-вниз, а промасленная деревяшка, чуть раздвинув эту складочку, чуть погружается в тело. Чуть-чуть. Вот уж точно - микронная работа.
Когда-то, всего несколько месяцев назад, после своего первого группового убийства мирных жителей, взрослых и детей на "людоловском хуторе", после первой встречи с князь-волком в предутреннем тумане, я грыз свой дрын, чтобы не орать от страха, от безысходности, от ощущения собственной мерзости. От жалости и отвращения к себе, к убитым мною, к миру, где мне придётся убивать и мучить людей просто для того, чтобы остаться живым и свободным.
Я грыз эту берёзовую деревяшку, на ней остались отпечатки моих зубов. И нижний конец деформировался, стал не круглым - эллиптическим. Потом я воткнул этот конец в глаз кудрявому парню из Сновянки. Дрючок вошёл ему в мозг и скрёб там, изнутри, по костям черепа. От чего парень умер, а эллиптичность несколько усилилась.
Всякое действие или бездействие в этом мире даёт кучу следствий. "Догонялочек". Больших и мелких. Использовать даже наимельчайшие к пользе своей - вопрос личной сообразительности конкретного человека. Вот сейчас, развёрнутый большой осью вертикально, эллиптический торец деревяшки легко проскальзывает между её нижними губами, а повёрнутый на 90 градусов - их раздвигает.
- Ой! Господин…
- Терпи. Господь велел терпеть. Сейчас эта чаша мерзости твоей - наполняется. Чувствуешь ли ты, как разливается внутри тебя, в этом сосуде твоей нечестивости - жар греха? Грешные души идут в гиену огненную. И жар греха предвещает жар пекла. Жарко ли тут? Печёт ли тебя?
- Д-да. Господин.
- Похоть есть тяжкий грех на весах Страшного Суда. И тяжесть этого прегрешения наполняет лоно твоё. Безмерен груз твоих преступлений перед господом. И вот, собирается вся мерзость твоя вот сюда, в это место в теле твоём. Чувствуешь ли ты это? Тянет ли вниз, в преисподнюю, нарастающая тяжесть скопившейся похоти твоей, несчастная грешница?
- Да. О! Да!
- Гной души твоей, бесовское прельщение собралось сюда и давит, ищет выхода. Подобно тому, как гной тела, накопившийся в язвах человеческих, ищет выхода, давит на мешающие ему излиться засохшие струпья. И чешется болящий, прижимается к твёрдому, дабы успокоить зуд свой, трётся, стремясь облегчить мучения свои, сорвать струпья на теле своём, излить гной из язв своих. Так и ты, мерзкая похотливая сучка, трёшься средоточием любострастия своего о кончик моего посоха, дабы вскрыть чирей на душонке своей, дабы излить этот гной - сок свой женский. И тем очистить грешную, замаранную, испоганенную сатанинским вожделением душу. Ну же! Старайся! Исторгни из себя всё до последней капли! Ещё! Сильнее! Выжми себя!
Хорошо, что я раньше успел несколько раз смазать кончик своего посоха. Теперь он чуть-чуть двигается, скользя внутри её складочки. Чуть раздвигая, чуть придавливая. На смену беспорядочным мелким движениям тремола покоя приходит ритм. Ещё мягкий, не рубленный. Естественный, не навязываемый, не форсированный. Инстинктивный. "Правильный". Я не вижу подробностей, а полка берёзовая… ну очень грубая, приблизительная, обратная связь. Но, кажется, я попал своим дрыном в нужную точку. В "правильную". Потому что меняется её дыхание, меняется тональность её звучания. Вместо испуганного ойканья, повизгивания от страха, от боли, от неожиданности, я слышу её ахи. Всё более глубокие, ритмичные, всё более дополняемые стонами. Стонами страсти. Сладострастия. Стонами, обращёнными вверх, к куполу храма, куда направлено её запрокинутое лицо, где в полутьме уже различима роспись с Иисусом-Пантократором в центре. Наконец, она сама, её бёдра, начинают двигаться в такт субмиллиметровым колебаниям этой деревяшки. Если сначала она инстинктивно отшатывалась, отодвигалась от каждого прикосновения твёрдого мёртвого дерева к мягкому, удивительно нежному, чувствительному месту своего юного тела, хотя, удерживаемая своим страхом и моими командами, пыталась сразу вернуться в прежнее положение, то теперь она начинает сама двигается навстречу. Чуть поворачивает бёдра, чуть приподнимается или опускается, чуть отодвигается, чтобы немедленно вернуться, двинуться навстречу движению моего дрючка, с острым восторгом встретиться с ним, чтобы сильнее прижаться к нему, чтобы прикоснуться к кончику берёзового полена наиболее приятным, наиболее возбуждающим её образом.
Возбуждающим - её. Потому что мне… Блин! Как было написано в одном старом номере журнала "Крокодил", в разделе "жалобы в домоуправление":
"Прошу заделать соседке половую щель. А то когда у неё течёт - у меня капает".
Дожил, факеншит уелбантуренный! Даже старые советские анекдоты не помогают! Да ну их эти всё игры нафиг!
Я отбрасываю свой дрючок в сторону, падаю на колени впритык к девушке, ухватив её за бедра, вздёргиваю себе на колени. И надеваю её на… на свою многострадальную мужественность. Вчера эта… "деталька" - вся опухла от "разговоров" с папашкой, сегодня - от "рассуждений" с дочкой. Ну и семейка!
Девушка ахает от неожиданности, начинает заваливаться назад. Приходиться прижать её за спинку к себе. Но успокаивать, уговаривать, по спинке гладить… Она ещё не успела упасть грудью на моё плечо, а мои ручки-ручонки уже ухватили её ягодицы. Кажется, когда-то совсем недавно я отмечал их привлекательную внешность. Не сейчас. Сейчас - не внешность, сейчас - удобно держать. Крепко. Надёжно. Упруго. Управляемо…
Я таскаю эту женщину вверх-вниз… ещё раз… ещё… Каждый резкий рывок вниз, до чувствительного удара двух разгорячённых тел, вызывает её "ах" и моё рычание. Точно - я рычу как дикий зверь. Сквозь плотно сжатые зубы. Не пытаясь кого-то напугать или оповестить. Не "по уму", не "по душе" - чисто "по телу", от полноты и остроты именно телесных ощущений, по-зверски.
Долго, бесконечно долго, всю эту идиотскую игру, накапливающееся напряжение, наполнившее меня, под все эти как-бы умные рассуждения по мотивом святых текстов и прочих идиотских выдумок, тормозимое моими глупыми попытками переключения внимания, разгоняемое, распихиваемое тем, что я обычно называю мозгами, по всему телу, по самое горло, по самые ноздри, и переполнившее меня до затруднения дыхания, дрожи в руках, в ногах, в позвоночнике, до ломоты в голове и странных, мгновенных расфокусировок зрения… я был кретином, я хуже "осла с того сеновала", потому что тот "осёл" не видел девушки, а я видел и столько тянул… и…
У-ух! Трифена вдруг вскрикивает, сильно прогибается, валится назад. Но я только успеваю поддержать её за спину. Потому что… в этот момент я сам… У-ух! Ух как я сам… занят. Самим собой. И ещё разок. А теперь медленно… Поддерживая эти ягодички… опустить до упора… и продолжить. Уже не движение, ибо некуда, но - усилие, прижимание, натягивание… Как я ей сказал? "Выжми себя до последней капли"? Не знаю как она, но уж себя-то - точно… Мда… Однако - хорошо. Ну просто здорово. Ну просто очень. И - пропотел. Круто. Ах до звона. Мне. А она как?
Безвольное, бесчувственное, с сильно откинутой, запрокинутой назад головой, тело девушки сидит у меня на… ну, скажем так - на бёдрах. Я осторожно, поддерживая за спинку, возвращаю её в вертикальное положение, стаскиваю с её глаз повязку и вижу совершенно ошалелый взгляд расширенных, затуманенных, расфокусированных зрачков.
- Ты как? Живая?
- Я? Нет. Я умерла.
Что?! Не понял. Так тут, на моём…, мягко выражаясь - на бёдрах, типа свеженькая покойница сидит?! А смотрится как живая…
Заметив моё недоумение, девушка снисходит до пояснений. Так это… исключительно из вежливости и благовоспитанности. Несколько покровительственно глядя на меня сверху вниз. Правда - дыхание рваное, взахлёб. И при этом - очень мечтательная интонация.