Хайям Омар - Другой Хайям стр 10.

Преднамеренность и целеполагание – важные и полезные качества, но если они не сбалансированы как будто бы бесцельной спонтанной игрой, то развивают в человеке преувеличенную озабоченность собой и опасную форму эгоцентризма, которые легко выдают себя за бескорыстное служение долгу или высоким целям. Кроме того, людям, чрезмерно ориентированным на целесообразность, свойственна излишняя серьезность. Серьезные люди очень серьезно относятся, в первую очередь, к самим себе и к тому, что волею случая попадает в поле их зрения. Они "реально владеют" миром и, не жалея сил, стремятся утвердиться в областях, которые избирают в качестве жизненного поприща. Они готовы повиноваться и служить любому эмоционально заряженному лозунгу, затрагивающему их неразвитые чувства. Такие люди не любят мыслить сослагательными конструкциями и потому никогда не видят альтернатив тому, что они считают единственной и незыблемой правдой. В отличие от них, тот, кто способен хотя бы временно отвлечься от забот и отдаться игре, отложить в сторону надуманные цели и спросить себя, а что если…, получает возможность отцепиться от собственной жадности и навязанных приоритетов. Он может даже осознать природу самой игры, что позволит ему приблизиться к реальности. Игра подразумевает расслабленность, спонтанность и гибкость, в ней сочетаются чувство прекрасного и чувство юмора. Все эти свойства, по-видимому, имеют один общий источник. Игровая динамика очень важна для развития любого глубокого навыка, именно поэтому игра занимает такое важное место в развитии живых организмов. И люди и животные, как известно, все свое детство проводят в играх. Не зря слово школа на древнегреческом языке означало досуг.

Рассматривая человеческую историю в целом, мы можем легко заметить, что во всех культурных сообществах как будто бы существует некоторое противостояние между человеком серьезным и человеком играющим. Системе в лице государства и религии вообще свойственно питать глубокое недоверие к человеку играющему – скоморохам, шутам, трубадурам и юродивым, которые играли с собственной жизнью и с миром. Лояльными функционерами и защитниками системы всегда были люди серьезные. Сообщества, в которых идея игры, как отношения к жизни и бытию в целом, подавляется, демонстрируют снова и снова свою непрочность и вынуждены справляться с вызовами изменяющегося мира не иначе как с помощью агрессии и разрушения. Именно поэтому настоящие кровопролитные войны происходят исключительно между серьезными людьми и по серьезным поводам.

В интересах стабильности человек серьезный стремится насадить диктат сиюминутной практичности или целесообразности, тогда как человек играющий склонен к радикальной реализации скрытого человеческого потенциала, часто сопряженной с риском разрушения существующего порядка.

Сбалансированное взаимодействие двух вышеописанных мировоззрений поддерживает в сообществах динамическое равновесие, нарушение которого может привести к когнитивному диссонансу в масштабе цивилизации. Возникающие в результате социальные потрясения грозят регрессом в прошлое. Например, на смену утонченной арабо-испанской цивилизации и одухотворенной культуре поэтического рыцарства Прованса пришло варварство инквизиции, которой было свойственно маниакально серьезное отношение к религиозной доктрине. Таким же регрессом можно считать реализацию коммунистической утопии (ее правильнее было бы назвать "советизмом"), пришедшую на смену игривому Серебряному веку. Во все времена просвещенные сообщества с большим или меньшим успехом стремились интегрировать энергии двух вышеупомянутых типов мышления. Демаркационная линия между ними проходит не только в социуме, но и во внутреннем мире каждого отдельного человека. В терминах психологии, один из них основан на левостороннем, другой – на правостороннем восприятии, что связано с разными специализациями двух полушарий человеческого мозга. Первому свойственна приверженность к деталям, анализу, фактам. Второму – схватывание целого, понимание метафор и символов, интуитивное постижение.

Подводя итог, можно сказать, что персоны, относящиеся к игровой позиции, как к чему-то несерьезному, недостойному их внимания, теряют чувство юмора и становятся легкой добычей игривых бесов или бессознательными игроками в корыстной чужой игре. С другой стороны, человек играющий тоже рискует, потому что игра может его "похитить".

На следующем витке развития появляется человек непринужденный, который, придя к равновесию и объединив два вышеописанных способа восприятия себя и мира, освободился от всяческого принуждения, обусловленного односторонним мышлением. Он серьезно и последовательно преследует свои цели, не упуская из виду альтернатив и неизведанных возможностей, открываемых игрой. Отдаваясь игре ради игры, он возвращается в мир целесообразности обогащенным новыми способностями и перспективами.

Внутренний зритель, или наблюдающее Я

43 От всякой жадности и зависти беги,
и превращений чехарда
тебя пусть не тревожит.
Сменяется уродством красота -
а ты своею чашею владей
да локоном играй своей любимой.
Спектаклю бытия уже недолго длиться,
придет его конец неотвратимый.

Итак, радуйся преходящему миру, пусть тебя не удручает то, что он постоянно меняется, и ты вместе с ним. Воспринимай все происходящее как игру, в которую входят с легким сердцем и так же легко из нее выходят: "…локоном играй своей любимой". Но в оболочке обычного философского назидания четверостишие содержит и не столь явный, суфийский смысл. Смысловые уровни не только не противоречат один другому, но даже друг друга дополняют.

Рассмотрим суфийский смысл: мы живем в мире превращений, вся жизнь представляет собой поток сменяющих друг друга форм и внутренних состояний, к которым нас привязывает жадность и зависть, выражаясь языком катрена. Эти состояния – суть формы нашего самоотождествления с внешним миром и собственными эмоциями. Подобно локонам, они скрывают лик божественной истины. Отождествляясь с той или иной ментальной формой или с тем, что происходит на нашей внутренней сцене, мы из актеров и зрителей спектакля превращаемся в его персонажей. Выражение: "а ты своею чашею владей" означает, что человек должен овладеть своим сердцем и не давать ему погрязнуть в потоке мыслеформ. Затем следует фраза "…локоном играй своей любимой", где слово "играй" буквально играет переливами интересных смыслов: любой спектакль – не более, чем игра, он вторичен по отношению к сути бытия. Человек может играть как актер или сопереживать как зритель, помня при этом, что рано или поздно игра закончится, и он должен будет возвратиться к самому себе. Каждый раз, когда нас посещает подобное озарение, мы в очередной раз убеждаемся, что реальным и неизменным было не то, что происходило на сцене, а само наблюдение происходящего. Высшим смыслом любого спектакля, в конце концов, является зритель. Необходимо раскрыть этого неизменного зрителя в самом себе, в своем собственном сердце.

44 Быть может, должен ты быть пьяным от любви -
возрадуйся, Хайям!
Иль с милой сердцу ложе разделить -
возрадуйся, Хайям!
Конец твой не затмит всемирного конца -
возрадуйся, Хайям!
Вообрази, что ты уже ушел, -
и улыбнись, Хайям.

Жизнь и смерть

Жизнь и смерть для обычного человека разделены непроницаемой завесой страха. Это страх перед неизвестным, неприятие изменений как основного закона жизни. Смысл жизни – в ее скоротечности, в сменяющих друг друга состояниях. Каждый момент жизни, каждый ее период исчезает в небытии, в смерти. Человек сначала осознает себя ребенком, затем ребенок умирает, и вроде бы то же существо, по крайней мере, с тем же именем и адресом, занимает его место в образе юноши или девушки. Через некоторое время на эту "жилплощадь" заявляет свои права пришедший извне (из социума) взрослый субъект, весьма чуждый прежнему жильцу. Он хоронит в себе юность, но и сам будет положен в гроб неведомо откуда появившимся стариком или старухой.

103 Увы мне!
Книга подвигов юнца прочитана до корки.
Ее не перелистывать мне снова.
Зеленые луга, раздевшись догола,
ждут – не дождутся снежного покрова.
А птицы юности веселою гурьбой,
смеясь и хохоча, все разом улетели:
стремительные дни в их обществе игривом
так незаметно замолчали вдруг,
когда свое отпели.

Но с кем все это происходит и для чего? Исчерпывая жизнь, мы узнаем то, что лежит в сухом остатке, мы постигаем, с кем происходят все эти метаморфозы, весьма напоминающие процесс дистилляции или очищения. Жизнь и смерть формируют каждый момент нашего существования. Эта истина вполне понятна телу, состоящему из постоянно отмирающих клеток, которые выполняют свои функции и передают эстафету дальше. Телу известна цель собственного существования. Но трусливому уму невыносима даже мысль о смерти, он и мгновения не может обойтись без рассуждений, стремясь ими заполнить любую ментальную пустоту. Если мы не научимся прислушиваться к голосу смерти, сделав ее своим советником уже сейчас, при жизни, то ничему не научимся и после смерти. К этому можно прийти, постигая мудрость тела, мудрость нашего покрова (см. главы "Слоистый пирог времени" и "Интеллект и сердце").

58 О, если б мог при жизни я узнать
все тайны этой жизни скоротечной,
мне смерть раскрыла бы свои секреты -
за гранью разума и за покровом вечным.
Но так как ничего я о себе не знаю здесь -
по эту сторону покрова,
что нового смогу узнать я там,
когда в покров уткнусь я снова?