Это становится просто невыносимым. У меня от этого чешуя встает дыбом. Соль разъедает десны. От кипящего Океана под мое окно долетают последние лопающиеся пузыри. Я так одинок в этом городе, где вынужден томительно изучать чужеземный язык. Но это меня волнует меньше всего. Меня это не интересует. Мой Родимый Город присудил мне Почетную Стипендию, чтобы я смог глубоко познать этот язык. Учитель тарабарщины - вот та единственная роль, которую прочит мне отец. Я не хотел бы его разочаровывать; я покажу себя достойным милости, которой он для меня добился; я способен на сердечность и признательность; но почему отец считает меня глупым? Я стану учителем абракадабры, пусть. Я могу склониться и смолчать, но я не в силах избавиться от других переживаний, касающихся науки жизни. Жизнь! Я посвящу свою жизнь изучению жизни! Клянусь, здесь и сейчас, перед этим окном, которое выходит на одну из коммерческо-стратегических улиц Чужеземного Города. Я встал, вытянул руку в сторону наружного воздуха и сказал: "Я и т. д. … жизни". Затем снова сел. Дело сделано. Отныне мое судьбществование имеет смысл, и я считаю, что, придав жизни смысл еще в молодости, можно расширить свои возможности и интенсифицировать свое будущее, короче, выстроить судьбу. Мне кажется, что именно сейчас восходит та звезда, что приведет меня к вершинам, которых я хочу достичь и которых я достигну. Ибо у меня есть гордость. Я доберусь до вершин науки жизни, и хрен с ней, с этой чепухой-чебурлой, с этим говором чужеземцев, которых мы видим лишь в качестве туристов, да еще и редких к тому ж. Да и зачем вообще с ними говорить?
Сегодня я опять пошел в аквариум. Видел мурен. Их держат поодиночке. Они свирепы. Питаются мясом. Во времена, когда у народов были императоры, мурены ели рабов - так пишут журналисты. Мурены очень отличаются от других рыб, и прежде всего - жестокостью. Однако жестокость - одна из кардинальных категорий жизни человека в обществе. Все это очень загадочно. То, что жестокость некоторых рыб спасает их от ужаса, присущего жизни рыбьего рода в целом, представляет еще один повод для беспокойства. Кажется, лишь в силу своей жестокости мурена становится независимым индивидуумом!
У меня есть и другой повод для опасения: скат. От анатомического строения этой рыбы у меня сжимается сердце; я страдаю при одной мысли о том, что ее голова расположена непонятно где - то ли на спине, то ли на животе… Ее жабры… я принимаю их за глаза. А глаза… они у нее на брюхе! А еще у нее есть нос! И маленький свирепый рот! Рассмотрев этот страшный лик, я чуть не заплакал от горя; тут явление взмахнуло плавниками, словно крыльями, взмыло к поверхности воды и внезапно превратилось в какую-то морскую птицу, в отраженный образ ширококрылого альбатроса. Нет, скуществование ската - это что-то невероятное! Иметь расположенные таким образом глаза, летать в воде, да еще и ничего не делать! Невероятно!
Вот в чем дело. На лестнице живых существ я выбрал слишком низкую ступень. Между нами - целая пропасть. Обезьянья жизнь вполне допустима; коровья - кое-как; птичья - с натяжкой. Но я совершенно не в состоянии понять того, что эти твари ничем не заняты и это их совсем не тяготит. Ладно, это их дело. Оставим ихтеологию. Сегодня утром я получил два письма, одно - от отца, другое - от Поля.
Первый пишет: "Наш город готовится к Празднику. Я сожалею, что ты не сможешь на нем присутствовать; такого красочного праздника не было уже много-много лет. Я пойду на значительные жертвы, что увековечит мое богатство и мою славу. Надеюсь, ты пылко трудишься и покажешь себя достойным Почетной Стипендии, которую я с таким трудом для тебя заполучил. Какое счастье, что я смог добиться, чтобы тебя удостоили этого заслуженного отличия, которое обеспечивает блестящее, уважаемое и небывалое положение в Родимом Городе: дипломированный гид-переводчик-толмач-драгоман. Это ли не прекрасно? Какое будущее, сынок! И чем только ты не обязан мне? И кем бы ты стал без меня? И что еще ты должен сделать ради меня? Будь достойным моего великого имени. Трудись".
Ладно.
Второй пишет: "Спасибо за средство передвижения на двух колесах, которое ты мне отправил. Теперь я уже научился им пользоваться и удивляю население, чего вовсе не желал. Все говорят, что в этом году Праздник затмит своим блеском все, что когда-либо устраивалось. Жалко, что тебя здесь не будет. Но самое интересное не это. Жан делает курьезные открытия: он идет по очень странному следу. Когда мы все окончательно проверим, то проинформируем тебя относительно этой необычной новости. Велосипед мне очень пригодился".
Открытие - оно и есть открытие, а след - это еще не открытие. Мои братья? Дети!
Я живу настоящим чужестранцем в этом Чужеземном Городе: никаких контактов с населением. Я почти никого не знаю, если не считать мою Хозяйку, моего Учителя и Сторожа в Зоологическом Саду. С жителями у меня нет даже этих посредственных и толпогромственных отношений, кои заводятся при использовании общественного транспорта, ибо я передвигаюсь исключительно посредством двухколесного верчения. Мой бициклет переносит меня из места, где бдит хозяйка, до места, где нудит учитель, а оттуда, чаще всего, в место, где царит сторож. Я проезжаю через Чужеземный Город и ощущаю свою причастность к уличной компактнотолкающейся толпе лишь по непонятным мне ругательствам водителей автобусов и замечаниям зорких муниципальных постовых, что следят за регулярностью движения. Единственные, реально сумществующие связи - это те, которые я завожу себе, для себя и сам с собою. Иными словами, среди реально спуществующих совсем нет женственных. Полагаю, интенсивность мысли требует целомудрия. Именно так один чужеземец выдумал закон падения яблок. Я не могу растрачивать на семя то, что поднимается в мой мозг ради будущей славы. Моя жизнь посвящена жизни, я дал клятву. Жизнь, я разглядываю ее в омаре. Какой ужас! Хотя сам омар ею доволен. По крайней мере, так кажется. Я только что написал отцу то, что думаю о жизни омаров. Думаю, у отца нет никаких соображений по этому поводу, но я стараюсь держать его в курсе своих волнительных размышлений.
На первый взгляд между жизнью рыб и жизнью ракообразных почти нет разницы. Позавчера я видел, как омар прогуливался среди тюрбо и морских языков. Казалось, все они принадлежат к одному миру. Но, хорошенько поразмыслив, я понял, что между этими товарищами есть отличия. Омар - это не то же самое, что рыба! Все-таки морской язык не так уж далеко ушел от человека: вот что я теперь думаю. Но омар! Жить в панцире, другими словами, костью наружу, вне и вокруг себя: это ведь радикально меняет способ восприятия жизни! Постоянно чувствовать вокруг себя целое море; двигать клешнями; видеть, как перемещаются другие; подстерегать жертву: вот каковы, вне всякого сомнения, пролегомены всех размышлений омара.
Что касается рыб, я настойчиво продолжаю считать, что у них собачья жизнь, собачье сучьествование, напрочь лишенное индивидуальности. Однако субществование омара не является из-за этого менее ужасающим. Значит, это и есть жизнь? Эта тишина, тень, водоросли, эта свирепость на конце клешней, эти кровожадные доспехи? Только попробуем представить жизнь омара во мракости. А как умирают те, кто не попал в кипящий кухонный котел? Умирают ли они, омары, от старости? "Уходят" ли они покойно или отбиваются от смерти затвердевшими в результате запущенного артрита клешнями, в которые въелись кольчатые червяки? Догадывается ли он, омар, о своей грядухлой дисфункциональности? Не предпочел бы он стать, например, скатом с белыми крыльями и глазами на пузе? Или карабкаться на деревья и пожирать фрукты, как его коллега, кокосовый краб, животное проворное и зазубренное? Когда я говорю, что какое-то животное - такое или сякое, я даже мысленно не собираюсь давать ему субъективную оценку. Еще меньше, человеческую. Я намерен определить сам смысл его судьбществования. Я не получал писем из Родимого Города. Я упорно трудился. По вечерам, когда я возвращался, улицы казались мне такими матовыми. Я думал об отце, матери, братьях; потом о гепарде, которого видел в прошлый раз в Зоологическом Саду. Может показаться странным, но он по натуре - рыцарь. Каков скачок от гепарда к омару, хотя последний также носит доспехи.