Всего за 20.15 руб. Купить полную версию
Мы стоим в пролете между этажами. Внизу и наверху горят лампочки. Железное ребро батареи вдавилось в мою ногу, но я не хочу шевелиться. Марина прильнула ко мне. Глаза ее полуприкрыты. Теплая близкая женщина, которая, наверное, любит меня… Ее дыхание щекочет шею. Для того чтобы поцеловать ее, мне нужно нагнуться. Ее руки обвивают мою шею, притягивают к себе. И снова на ее губах я ощущаю запах молока… Я могу взять ее на руки и понести… Но куда? До дверей ее квартиры? Позвонить и передать из рук в руки Анне Аркадьевне?..
Наконец мы расстаемся.
- Я позвоню, - говорю я.
- Конечно, - отвечает она.
- А Глебу не дам твой телефон.
- Конечно, - говорит она.
Ее щеки порозовели, стали теплыми, карие глаза блестят. Я понимаю, она не хочет, чтобы я уходил. Она касается легкими пальцами моих волос, гладит лицо. Мне бы нужно сказать ей что-нибудь приятное, например - как хорошо, что мы встретились и как она мне сильно нравится, но я молчу. Почему-то трудно лезут из меня всякие хорошие слова. Где-то на полпути застревают…
- Уже без шапки? - говорит она и снова притягивает к себе…
Я сбегаю вниз, ногой распахиваю дверь и подставляю ветру лицо.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Денек выдался горячий. Не успели закончить монтаж автотормозной аппаратуры, как из разборочного цеха привезли паровозный насос. Начальник цеха Ремнев, как всегда, был краток:
- Этот подарочек - кровь из носу - нужно отремонтировать сегодня… Месяц кончается, а насос для сдаточного локомотива… На вас вся страна смотрит!
Лешка взглянул на нас. Дескать, что будем делать, хлопцы? Мы знали, Никанор Иванович зря просить не будет. Значит, действительно работа срочная и нужно делать. Карцев понял.
- В крайнем случае задержимся, - сказал он.
- Надеюсь на вас, ребята, - сказал Ремнев.
Этот громогласный человек мне нравился. Невысокого роста, но широкий, лохматый, с большим прямым носом, он походил на пирата. Брови - два черных ерша, на широком лбу глубокие морщины, которые косо пересекал красноватый рубец. Старое ранение. Весь квадратный, массивный, Ремнев обладал большой физической силой. Когда в нашем цехе завалился на бок автокар с тяжелой деталью, Ремнев, оказавшись поблизости, первым бросился на помощь автокарщику, которому придавило ногу. Без особого труда он поставил автокар на место и даже взвалил на него многопудовую деталь.
Ремнева за глаза звали в цехе Мамонтом. Недавно его избрали членом парткома, и в его обязанности входило заниматься персональными делами. Человек скрупулезной честности, он не любил разбирать эти дела. И поэтому, когда к нему поступало персональное дело коммуниста, он ходил по цеху мрачный как туча. Очевидно, ему горько было разочаровываться в людях. На собраниях он выступал редко. Не любил с трибуны говорить. Хотя с таким басом, как у него, можно было выступать с любой сцены.
Рабочие относились к нему с уважением. Была у него одна привычка, которой он стеснялся. Мамонт любил нюхать табак. У него была желтая деревянная табакерка, которую он носил всегда с собой. Время от времени отворачивался в сторону и поспешно заряжал широкие ноздри табаком. Потом тупо смотрел на кого-нибудь, помаргивая, и наконец оглушительно чихал. Иногда дуплетом. Так примерно стреляет охотничье ружье шестнадцатого калибра. Когда он чихал, слышали все. И тут же, улыбаясь, кричали: "Будьте здоровы, Никанор Иванович!" Мамонт встряхивал головой, утирал с крепкой щеки слезу и поспешно уходил в конторку. Немного погодя оттуда снова раздавались три-четыре "выстрела".
Этот чертов насос нужно разобрать, отремонтировать и собрать. Еще неизвестно, сколько проторчим после конца смены, а я договорился сразу после работы встретиться с Мариной. Она сказала, что возьмет билеты в кино, а потом зайдем к ней. Анны Аркадьевны не будет дома. Она уйдет к приятельнице. В преферанс играть. Она по средам всегда в карты играет. Я, конечно, не возражал, если бы она каждый день дулась в преферанс. Без выходных. Но она почему-то предпочитала среду. И поэтому я расстроился. Мне очень хотелось повидать Марину.
Когда Мамонт ушел, Матрос пнул насос:
- Никак с неба свалился?
Мы молча принялись за работу. Может, я еще успею. Я вспомнил, что в обед Шарапов сказал, чтобы я зашел в партком в три часа. Всех, кто направляется в деревню, на посевную, собирали в партком. Мы должны были выслушать напутственное слово. Уходить из цеха в этот момент было неудобно. Это походило бы на дезертирство. И хотя на моих часах было без пяти три, я остался. Обойдусь без напутственного слова.
- Этот художник с черной бородой вчера приперся ко мне, - стал рассказывать Валька, орудуя ключами. - Притащил бутылку и стал уговаривать, чтобы я ему позировал… Лепить меня хочет.
Я вспомнил этого парня. Аркадий Уткин, скульптор. По Валькиному тону я понял, что Уткин все-таки уговорил его.
- Позировал? - спросил я.
- Говорит, в моем лице что-то такое есть… Дора чуть не лопнула со смеху. Это в ее-то положении… Я, говорит, думала, что он урод, а его лепить хотят. Лепите, говорит, на здоровье, только потом отдайте мне этот портрет…
- Скульптуру, - поправил Дима.
- Отдайте, говорит, мне эту скульптуру, я ее в огород поставлю… А то галки одолели. Я так думаю, это она от зависти. Ну и попросил Уткина тут же на месте изобразить ее, какая есть. Так она даже из дому ушла… А он все одно изобразил ее. Я этот портрет на стену повесил. "Материнство" называется. Главное в этом портрете - живот… Руки-ноги тоже есть, но это так, между прочим… Погоди, я что-то не помню? Нарисовал этот черт бородатый ей голову?
- Ну и как, понравился Доре портрет? - спросил я.
- Я ей не сказал, что это она.
- А тебе-то нравится?
- Пускай висит, - сказал Матрос.
- Все ясно, - сказал Дима. - Валя напоролся на абстракциониста.
- Мне-то что, пускай лепит.
- Он тебя изобразит в виде молота и наковальни, - сказал я.
- Вот и хорошо… Никто не узнает.
Я по глазам понял, что Валька расстроился. Жалеет, что сгоряча согласился позировать. А теперь не откажешься…
Пришел Мамонт. Мы уже разобрали насос и подгоняли компрессионные кольца большого поршня. Возможно, успеем до гудка все сделать. Самое большее - на полчаса задержимся.
Мамонт был в хорошем расположении духа. За насос он не беспокоился, знал, что все будет в порядке. Двигая густыми черными бровями, он насмешливо смотрел на Вальку, который усердно шлифовал крохотный золотник.
- Карцев, как же так получается? - сказал Ремнев. - Самый здоровенный в бригаде - балуется с золотниками, а вот бедный Дима ворочает пудовый кран?
Карцев взглянул на Мамонта - не шутит ли начальник? - потом на Диму.
- Матрос, помоги.
- Сам справлюсь, - запротестовал Дима.
Валька был у нас незаменимый мастер подгонять золотники. Работа эта тонкая и сложная. И, как правило, Карцев поручал это дело Вальке. Я видел, как у Матроса побагровела от возмущения шея.
- Это я балуюсь с золотниками? Ну вы и сказанули, Никанор Иванович! Профессор лучше не сделает, чем я…
- Профессор, говоришь? - ухмыльнулся Мамонт. - Давай любой золотник - вмиг подгоню!
Матрос взял со стенда позеленевший золотник воздухораспределителя и его корпус.
- Прошу, - сказал он и подмигнул нам: дескать, сейчас посмеемся.
Мамонт снял кожаную куртку и, засучив рукава серой рубахи, с азартом принялся за дело. Мы молча работали и поглядывали на него: справится или нет?
- Проверяй, - сказал Ремнев. На толстом носу у него высыпали мелкие капли пота.
Валька долго возился у стенда.
- На то вы и начальник цеха, - наконец сказал он.
- Я вот к чему завел этот разговор, - сказал Ремнев, надевая куртку. - Вы должны подменять друг друга. Уметь делать все. Здесь специализация ни к чему. Вот заболел сегодня профессор…
- Я не болею, - ввернул Валька.
- …и заминка вышла бы. Кто из вас быстро смог бы подогнать золотник?
Мы молчали. Крыть было нечем.
- Вас бы позвали, - нашелся Карцев.
- Месяц вам сроку на переподготовку, - сказал Мамонт. - Чтоб все стали профессорами, как Матрос… Учтите, проверю.
В этом мы не сомневались. Мамонт не из тех, кто забывает завтра то, что говорит сегодня.
- Совсем забыл, - сказал Ремнев. - Из комитета комсомола звонили. Требуют тебя.
Я взглянул на ребят. Они молча работали. Если я уйду, им придется на час задержаться, а может быть, и больше. Не могу я сейчас уйти.
- Я человек сознательный, - сказал я. - Обойдусь без благословенья…
- Ладно, скажу, что у тебя срочная работа.
Мамонт ушел.
- В прошлое воскресенье я нашел в лесу подснежник, - сказал Дима.
- Подарил бы кому-нибудь, - посоветовал я.
- Зиночке, например, - ввернул Матрос. Мы подозревали, что Дима неравнодушен к молоденькой официантке Зиночке. Когда она обращалась к нему, Дима краснел. Других доказательств у нас не было.
- Отец нечаянно сел на подснежник, - сказал Дима. - А жалко. Красивый цветок.
- Еще найдешь, - утешил я.
- И обязательно подари Зиночке, - посоветовал Валька. - Это они любят.
- При чем тут Зиночка? - обиделся Дима.
Валька обнял его здоровенной ручищей за плечи.
- Я же тебя люблю, муха ты цокотуха! Тронь тебя кто-нибудь пальцем… Голову оторву!
- Ну тебя, Валька, - сказал Дима.
- А Зиночка хороша… И того… неравнодушна к тебе.