Мария Галина - Покрывало для Аваддона стр 5.

***

- Ну, не знаю… - крутит головой поэт Добролюбов, - что я там забыл…

- Додик, ради меня. Что от тебя требуется? Сущие пустяки… Посидишь, попьёшь чаю… Мы торт купили.

- Мне нельзя сладкого. У меня тенденция к ожирению.

- Это диетический торт. Ей тоже нельзя. И вообще - ну что ты капризничаешь?

Культурная женщина, приятно пообщаться. Посидишь, поговоришь и пойдёшь.

- Женщина? Мумия это ожившая, а не женщина. Можно подумать, я её не знаю…

- Ты и Лохвицкую знал. И весьма коротко. А результат?

- Не надо про Лохвицкую. Больше не надо.

- Ну вот, видишь. Тебе нужна перемена обстановки. Развеяться, пообщаться, расширить круг знакомств…

Поэт Добролюбов упирается, но судьба в лице Ленки неумолимо подталкивает его к старому дому с балкончиками на углу Маразлиевской. Ещё один неумолимый рок, на этот раз в лице Августы, тащится сзади, перекрывая дорогу к отступлению.

- У неё знаешь, какая библиотека? Великолепная библиотека, ещё её дед собирал…

- Там что, берестяные грамоты?

- Додик, постыдился бы… ей же не двести лет!

- Это ты постыдилась бы! Сижу себе спокойно в "Зосе", кофе пью, прихожу в себя после нервного потрясения и вдруг - здрасьте пожалуйста! - ты меня хватаешь и тащишь к какой-то сомнительной особе!

- Это она-то сомнительная особа?! Чистейшей души человек! Ну вот и пришли, слава тебе Господи.

- Но я…

- Додик, всего на минутку!

Они поднимаются по пропахшей кошками парадной лестнице, мимо таблички "Трусить в парадной воспрещается". Цветные лоскутки солнца пляшут в витражном окне, и поэт Добролюбов на миг расцвечивается всеми красками утраченных радужных надежд.

- Звони, - говорит Ленка Августе.

- Сама звони. Ты всё это затеяла, ты и звони.

- Господь с тобой, это не я. Это сама знаешь, кто. В любом случае, отступать уже поздно.

Ленка решительно нажимает на кнопку одного из многочисленных звонков, выстроившихся в шеренгу вдоль дверного косяка. Рядом со звонком табличка - "Г.

Мулярчик. Четыре раза".

За дверью тихо, и поэт Добролюбов вздыхает с отчётливым облегчением и приступает к начальному этапу разворота корпусом.

- Нет! - Ленка заступает ему дорогу.

- Я что-то слышу, - замечает Августа.

Генриетта широко распахивает дверь, её силуэт колеблется во мраке.

- Проходите! - низким трепетным голосом говорит она, - проходите. Прошу…

Они гуськом проходят в мрачноватую комнату с эркером, тускло освещённую свисающим почти до стола красным абажуром. Тяжёлый буфет орехового дерева угрожающе нависает над Ленкой, его дверца делает резкий выпад в их сторону и тут же вновь со скрипом захлопывается.

На круглом столе выстроились на скатерти с бахромой четыре чашки с тёмными ободками застарелой заварки и ущербными краями и подозрительного вида печенье. В стаканчике из-под карандашей точно по центру стола дымится ароматическая палочка.

- Вот, - говорит Ленка, - вот тортик, Генриетта Давыдовна.

Коробку с тортом она держит перед собой, как щит.

- Ах, какая прелесть, - говорит Генриетта, не сводя при этом глаз с Добролюбова.

- Enshante, - галантно произносит Добролюбов.

Августа издаёт какой-то неопределённый звук.

- Присаживайтесь, - воркует Генриетта, - присаживайтесь, я сейчас…

Она, игриво взмахнув подолом, уносится на кухню.

- За чаем пошла, - почему-то объясняет Ленка.

- Как можно пить из этих чашек, - стонет Августа. - Ты посмотри! Там же на дне культурный слой!

- А тут очень мило, - снисходительно замечает Добролюбов.

- Тут хороший обмен с космосом, - машинально поясняет Ленка.

- Да, - кивает Добролюбов, - отличная энергетика… Давно уж я так…

- Вот видишь, Додик, а ты упирался… А библиотека? Ты только погляди…

В мрачных шкафах, чьи стеклянные дверцы задёрнуты изнутри зелёными занавесками, громоздятся корешки книг. Ленка дёргает на себя ближайшую дверцу.

- Заперто… - бормочет она.

Она делает ещё несколько попыток, и наконец один из шкафов со скрипом распахивается.

- "История российского балета", - читает она вслух, - "Энциклопедия моды";

"Чётки" Ахматовой, между прочим, Додик, первоиздание… "…я надела узкую юбку, чтоб казаться ещё стройней"… "Как избавиться от целлюлита"… ну, правильно.

"Раздельное питание", "Ева всегда молода", "Кама сутра"…

- Ага, вот эту открой, - говорит Августа, заглядывая из-за Ленкиного плеча.

- "При выборе невесты отвергай ту, которая сморкается, плачет или с громким хохотом выбегает за дверь", - Ленка недоумённо пожимает плечами, - это что-то не то. "И ещё ту, в имени которой есть буква "Эль". У тебя есть в имени буква "эль", Августа?

- Дальше, дальше посмотри…

Входит Генриетта, ухватив обеими руками мрачный пожилой чайник с горбатым семитским носом.

- Чайку, - нежно говорит она.

- Да, - кивает Добролюбов, - да, пожалуйста.

Он рассеянно поправляет локон и не сводит глаз с Генриетты.

- Варенья? - шепчет Генриетта. - Положить варенья?

- О, да…

- Я не могу кормить свой организм вот этим, - бормочет Августа, - он протестует.

- Мы сейчас уходим… Додик!

Додик машинально глотает варенье, не отводя взгляда от Генриетты, и её лицо заливает нежный оттенок флёрдоранжа.

- Уходите, - Генриетта поворачивает голову к Ленке, кожа на шее у неё натягивается… Она делает резкий выпад корпусом, точно хочет столкнуть Ленку со стула.

Ленка с грохотом выбирается из-за стола.

- Генриетта Давыдовна, - говорит она, - так мы…

Генриетта тоже вскакивает и медленно надвигается на Ленку, вытесняя её во тьму коридора.

Августа следует за ними, поминутно оглядываясь.

Поэт Добролюбов режет торт.

- Всё… - Генриетта дрожащей рукой откидывает цепочку засова, - прошу!

- Генриетта Давыдовна, - Ленка всем телом наваливается на дверь, не давая ей распахнуться, - вы же обещали…

- Дорогая, - доносится из комнаты голос поэта Добролюбова, - ты скоро?

- Что я обещала?

- Боря… Гершензон…

- Потом…

- Нет, - говорит Ленка, и в голосе её звучит металл, - сейчас. Иначе я не сойду с этого места.

- Пусинька, - доносится из комнаты тоскующий зов поэта Добролюбова.

- Ладно! - говорит Генриетта, - ладно.

Она подскакивает к чёрному эбонитовому телефону, водружённому тут же, в коридоре, на тумбочку, напоминающую надгробье, и, заслонившись от Ленки всем телом, набирает номер.

В ватной тишине коридора отчётливо слышны три гудка.

- Всё, - говорит Генриетта, - можете идти.

- Душа моя, ты скоро?

- Но вы же ничего не сказали! - кричит Ленка.

- Я сказала всё, что надо. Он вам откроет. Он вас примет.

Ленка, обречённо вздыхая, высвобождает дверь. Сзади на неё напирает Августа, на которую, в свою очередь, напирает, скрипя суставами, Генриетта Мулярчик.

Туманное зеркало над телефоном на миг отражает череду коридоров, и там, из глубины, выплывает мерцающая фигура - юная красавица с лицом нежным и светящимся изнутри, точно китайская фарфоровая чашка, со спиной, стройной, точно буква "алеф", волосы её, как туман, глаза - как осенняя вода…

Они выскакивают из подъезда. Ленка жадно хватает ртом сырой воздух.

- Она его опоила, - наконец говорит Августа.

- Чем?

- Приворотным зельем.

- Брось, он ни глотка не успел сделать.

- Ну тогда обкадила этой штукой. Торчала там посреди стола, как этот… Тайное восточное средство…

- Нет, - говорит Ленка, - не в этом дело… Всё дело в том зеркале. Ты видела?

- Кое-что мне показалось.

Августа трёт ладонями виски.

- Во-во…

- Неужели, - наконец произносит Августа, - там была она? В молодости?

- Не думаю, - рассудительно отвечает Ленка, - в молодости она была точь-в-точь как сейчас, только моложе… Ты знаешь, - она качает головой, - скорее всего, именно такой её и увидел поэт Добролюбов. Вот так он её и увидел…

- Это же нечестно!

- Трудно поступить нечестно по отношению к поэту Добролюбову, а потом… какая разница - объективная реальность или субъективная реальность?

- Ну, знаешь… Это уже шизофрения.

- Нет, - говорит Ленка, - всего лишь метафизика.