Мария Галина - Покрывало для Аваддона стр 2.

Человек поворачивается и медленно, неуверенной походкой бредёт по аллее.

До Ленки долетает тяжёлая волна удушливого запаха.

- Господи! - говорит она шёпотом, - ты видела?

- Что я должна была видеть? - в полный голос спрашивает Августа.

- Он же весь синий!

- Лена, - холодно говорит Августа, - ты сошла с ума.

***

- А она хорошо выглядит, - одобрительно говорит Сонечка Чехова.

- Да никак она не выглядит, - говорит Ленка, - как обычно! Это коллективное внушение. Магия образа. Как выйдет, как охнет, как глаза закатит…

- Брось, ты просто ей завидуешь, - говорит Сонечка Чехова. - Ты вон тоже что-то там пишешь, а она Добролюбова читает.

- Знаю я, почему она его читает…

- Ты всё сводишь к пошлости… А она - чистый, культурный человек. Её имидж тебе недоступен. Вон у тебя под ногтями грязь.

- Это не грязь, - защищается Ленка, - это краска…

- Какая разница? Тише, не мешай слушать.

Вероника Лохвицкая выходит на возвышение. В воздушном лиловом платье, с вдохновенным бледным лицом стоит она рядом с белым роялем. Она глубоко вздыхает, и по рядам проносится ответный трепет.

- Композиция, - говорит она с придыханием.

- Это не женщина, - шепчет поэт Добролюбов, ёрзая на бархатной табуретке, - это Примавера…

Девочка с телевидения берёт наперевес камеру. …мы вышли в сад, - задушевно, интимно начинает Лохвицкая, и голос её постепенно набирает силу, - и ночь текла меж нами…

- Из какого сундука она извлекла это старьё? - возмущается Ленка, - оно же нафталином воняет! Она же твои должна была читать…

- Это и есть мои, - сухо произносит Добролюбов. - Лирический цикл.

- Ох, я хотела сказать…

- Да тише вы, - шипят сзади. -…и страсть звенела стременами…

Лохвицкая вдруг замолкает и строго оглядывает притихший зал.

- Паузу держит, - поясняет поэт Добролюбов.

- Послушайте, - вдруг звучным артистическим голосом произносит Лохвицкая, - кто испортил воздух?

Напряжение достигло высшего накала.

- Но… - нерешительно бормочет Добролюбов.

Лохвицкая упирает руки в бока и мрачно оглядывает зал.

- Молчи, Додик. Кто пукнул, спрашиваю? Ах ты, фраер засраный, чем тут сидеть в приличном месте, воздух портить, поди, скажи спасибо своей маме, что она вовремя аборт не сделала…

- Но, Верочка…

- Что - Верочка? Я уже тридцать лет Верочка.

- Сорок пять, - машинально поправляет Добролюбов.

Господи, думает Ленка, да что творится?

- Занавес, - выкрикивает поэт Добролюбов, - скорее дайте занавес.

- Господь с тобой, - говорит Ленка, - тут занавеса сроду не было…

Лохвицкая тем временем продолжает возмущаться: -…и ты, - это уже девочке с телевидения. - Чего вылупилась-то? Убери свою пукалку, пока я её сама не убрала - ноги отдельно, объектив отдельно… Чего тут снимать? Как я стишки читаю? Да это не стихи, а дерьмо собачье. Додик на коленях умолял - прочти да прочти… Пишет сам не знает что, а я стой, читай… говнюкам всяким… да пошли вы…

И она, надменно подняв голову, шествует между рядами к выходу. Все молча провожают её глазами. Поэт Добролюбов делает неуверенное движение, точно собирается кинуться следом, но остаётся сидеть на месте.

- У неё нервный срыв, - объясняет Ленке Сонечка Чехова.

- Ты думаешь? А по-моему, она ещё никогда не была до такой степени нормальна.

Просто она нарушила конвенцию. Знаешь, иногда так хочется высказаться, ну, наболело… но что-то мешает… Потому что ведь тут кто-то действительно…

- Я тоже почувствовала. Но я же об этом не говорю.

- Ну а она не выдержала. Может, ей мы все уже до такой степени опротивели…

Ленку грызёт непонятное чувство вины…

***

С утра прошёл нежный осенний дождь, и аллеи ещё не просохли. Над асфальтом клубится лёгкая сизая дымка, тонкие серебристые нити плывут в воздухе - перелётные пауки запускают свои монгольфьеры. Ленку ничего не радует.

- Опять всё сначала, - вздыхает она. - Гершензон за Гершензоном… опять тащить эту тяжесть… корячиться…

- Ладно, - говорит Августа, - всё-таки последняя могила в этом сезоне…

- По крайней мере с погодой повезло. - Ленка одобрительно оглядывает по-летнему буйную зелень, кое-где сбрызнутую жёлтым. - Уж лучше тут, на свежем воздухе, чем в институте гнить. А я боялась, мы сегодня не выберемся. Ты же говорила, у тебя студенты…

- А они не пришли, - отвечает Августа.

- Это как? Никто не пришёл?

- Никто. Непонятно… один позвонил вчера, что у него желудочное расстройство, у другого бабушка в больницу попала. С ветрянкой, представляешь? третья вообще…

Слушай, а почему у тебя на щеке синяк?

- Потому что я упала, - злобно говорит Ленка. - Чёртов троллейбус - занесло на повороте, а я как раз в дверях висела. Вот я и выпала. Хорошо, куча листьев подвернулась. Я в неё и вмылилась.

- Повезло, - замечает Августа.

- Можно и так считать, - неуверенно отвечает Ленка.

Они движутся осторожно, поминутно сверяясь с планом. Наконец Августа решительно останавливается у покорёженной ограды.

- Это точно наш Гершензон? - спрашивает Ленка.

- Уверена.

- А может, опять?

- Нет. Этот - наверняка наш. Смотри, как зарос. Этого тоже подстригать придётся.

Ну, ничего.

Августа хозяйским глазом окинула запущенную могилу. Внезапно она напрягается и хватает Ленку за руку.

- Смотри… что это там, под кустом? Приличные ботинки…

- Августа, - тихо говорит Ленка, - это не ботинки. Вернее, ботинки. Но в них - ноги.

- Может, это пьяный?

- Даже если так… но это не пьяный. Августа, умоляю, пошли отсюда!

Они разворачиваются и несутся по дорожке. Кусты у них за спиной шевелятся сами по себе.

- Он нас преследует, - пыхтит Ленка.

- Кто?

- Тот Гершензон.

- Брось, это паранойя.

Наверняка паранойя, думает Ленка, но на обратном пути им не встретилось ни одного человека. Может, они с Августой каким-то образом ухитрились всё перепутать и сегодня всё-таки суббота? Нет, тогда главный вход был бы закрыт.

- Что, - жалобно говорит она, уже оказавшись за воротами, - ну что мы ему сделали? Мы же убрали его могилу. Между прочим, задаром…

- Лена, - устало говорит Августа, - мне это немножко тошно слушать. Ты, видите ли, паришь на крыльях воображения, а тошнит почему-то меня. Я всё-таки математик, не то, что некоторые… с литературным уклоном… Логика должна быть.

- Если следовать твоей прямолинейной логике, то у четвероногих должно быть по две жопы, - сердито говорит Ленка. Но ей тут же делается стыдно - вид у Августы сегодня какой-то особенно измученный.

- Августа, что-нибудь не так?

- Нет, - говорит Августа. - Нет. Ничего.

Она явно мнётся, потом всё же решается:

- Послушай, а что ты вечером делаешь?

- Вроде ничего, - говорит Ленка.

- Может, зайдёшь ко мне? А я тебя чаем напою…

Господи, да что стряслось-то? - думает Ленка, она же замкнутая, до ужаса просто.

На всякий случай она забрасывает пробный камень:

- А альбомы покажешь?

У Августы неодолимая тяга к прекрасному, и квартира у неё забита альбомами с репродукциями. Но показывать она их не очень-то любит, потому что все так и норовят ухватить нежнейшие типографские шедевры грязными руками.

- Покажу, - покорно говорит Августа, и Ленка пугается.

- Ладно, - говорит она, - договорились…

***

- Печенье возьми, - Августа пододвигает Ленке вазочку.

- Да я уже, - мнётся Ленка.

- Ничего, - говорит Августа, - бери, бери ещё…

Господи, думает Ленка, я же сейчас лопну. Она кидает тоскующий взгляд за окно.

Море неслышно, но как-то ощутимо дышит за двумя рядами пятиэтажек, гостиницей "Ореанда" и санаторием "Жемчужина Молдавии", за перистой листвой акаций и лапчатой - каштанов, мерцающая осенняя тоска переливается в тёплом сумраке…

- Так я пойду? - говорит она.

- Посиди ещё немного, - просит Августа. - Я тебе ещё Модильяни не показала…

- Да я его как-то…

- Ну, Матисса… кстати, ты не знаешь, говорят, с Лохвицкой какая-то странная история вышла?

- Ну, вышла, - неохотно говорит Ленка, перелистывая глянцевые страницы.

- А что там случилось?

- Да так…

Вдруг Августа напряжённо подняла голову и расширенными глазами уставилась во мрак за окном.

- Ты что?

- Ничего, - мёртвым голосом произнесла Августа.

И тут только Ленка услышала мягкий стук в дверь - старую, поцарапанную дверь, рядом с которой торчали проволочки от вырванного с мясом звонка.

- Вот, - тихо сказала Августа, - вот он. Опять.

Так значит, думает Ленка, прошлой ночью…

Августа вцепилась в Ленкину руку так, что у той побелели пальцы.

- Кто это? - недоумевает Ленка.

- Никто… потому что… этого нет… не может быть… Не открывай!

- Да я и не собираюсь.

Они застыли, молча, не отводя глаз от двери.

Стук прекратился.

- Царапается, - шепчет Ленка.

- О, Господи! Нет…

Тихие удаляющиеся шаги, молчание.

- Августа, - наконец говорит Ленка, - а что, вчера тоже…

- Не было ничего вчера! - кричит Августа. - Говорю тебе, не было! Ты это… заночуй у меня, ладно?