Всего за 14.93 руб. Купить полную версию
* * *
Миссис Феллоуз качалась в кресле - вперед-назад, вперед-назад.
- "И лорд Пальмерстон сказал, что если греческое правительство поступило несправедливо с доном Пасифико…"
- У меня так болит голова, - сказала она, - я думаю, милая, на сегодня мы должны кончить.
- Ладно, у меня тоже немножко болит.
- Надеюсь, у тебя скоро пройдет. Убери книги.
Тонкие книжонки приходили по почте с Патерностер-роу. Фирма называлась "Домашнее обучение". Программа начиналась разделом: "Чтение без слез" и постепенно доходила до Билля о Реформе, лорда Пальмерстона и стихов Виктора Гюго. Раз в полгода приходил экзаменационный лист. Мисс Феллоуз тщательно трудилась над ответами Корэл и ставила ей отметки. Она отправляла ответы на Патерностер-роу, и там через несколько недель их регистрировали. Однажды, когда стрельба была в Сапате, она забыла это сделать и получила отпечатанный бланк, начинавшийся словами: "Дорогие родители! К сожалению…" Беда была в том, что они на несколько лет определили программу, оттого что им почти нечего было читать, кроме учебников; соответственно экзаменационные листы тоже отставали на годы. Иногда фирма присылала грамоты с тиснением, которые полагалось вешать на стену; в них извещалось, что мисс Корэл Феллоуз заняла третье место по успеваемости и с отличием переведена в следующий класс. На грамоте стояло факсимиле: Генри Бекли, бакалавр искусств, директор "Домашнего обучения". А порой приходили короткие личные письма, отпечатанные на машинке и с тем же синим расплывчатым факсимиле, гласящие: "Дорогой ученик! На этой неделе тебе следует обратить больше внимания…" и так далее. Письмо обычно опаздывало на шесть недель.
- Сходи, милая, к повару, - сказала миссис Феллоуз. - И закажи завтрак только на себя. Я не в состоянии съесть ни крошки, а папа на плантации.
- Мама, - спросила девочка, - а ты веришь в Бога?
Вопрос перепугал миссис Феллоуз. Резким рывком она качнулась взад-вперед.
- Разумеется.
- Я имею в виду непорочное зачатие и все такое…
- О чем ты спрашиваешь, милая, кто с тобой говорил об этом?
- Я просто думала, вот и все, - сказала Корэл.
Она больше не ждала ответа; она слишком хорошо знала, что его не будет, ей приходилось все решать самой. Генри Бекли, бакалавр искусств, изложил эти вопросы в одном из самых первых уроков. Принять на веру такие вещи нетрудно, не труднее, чем великанов из сказки. А когда ей было десять, она безжалостно отвергла и то, и другое. В то время она начинала учить алгебру.
- Надеюсь, это не твой отец?
- Нет.
Она надела пробковый шлем и вышла искать повара; было десять часов утра, но жара уже стояла невыносимая. Корэл выглядела более хрупкой и непреклонной, чем когда-либо. Отдав распоряжение, она пошла на склад проверить шкуры аллигаторов, растянутые на стене, а потом в конюшню, посмотреть, в порядке ли мулы. Бережно, словно горку посуды, проносила она через раскаленный двор груз своей ответственности; не существовало вопроса, на который она не могла бы ответить; при ее приближении грифы вяло снялись с места.
Она вернулась в дом к матери и сказала:
- Сегодня вторник.
- Разве, милая?
- Папа отправил бананы на берег?
- Понятия не имею.
Корэл помчалась во двор и позвонила в колокол. Явился индеец.
- Нет, бананы все еще на складе. Не было распоряжения.
- Отправить! - сказала Корэл. - И побыстрее. Скоро будет лодка.
Она достала амбарную книгу отца и начала считать связки, которые выносили. Связка - сотня с небольшим бананов - стоила несколько песо. Потребовалось более двух часов, чтобы опорожнить склад, но кто-то же должен был сделать эту работу, раз отец забыл! Через полчаса Корэл стала уставать: раньше она никогда не уставала в такой ранний час.
Она прислонилась к стене и обожгла об нее лопатки. Ей не казалось странным, что она находится здесь и занимается таким делом: слово "игра" было лишено для нее смысла. Для жизни требовалось быть взрослой. В одной из первых книжек Генри Бекли была картинка, изображавшая кукольное чаепитие. Смысл церемонии не доходил до нее, как предмет, которого она не учила. Корэл не понимала, зачем нужно притворяться.
- Четыреста пятьдесят шесть, четыреста пятьдесят семь…
Пот непрерывно катился по плечам пеонов, точно струйки воды из душа.
Вдруг она почувствовала резкую боль в животе. Корэл пропустила одного носильщика, однако попыталась выправить счет. Впервые она ощутила свою ответственность как бремя, которое висит на ней слишком много лет.
- Пятьсот двадцать пять…
Это была какая-то новая боль (на этот раз дело не в глистах). Но она не испугала ее, словно тело ждало этой боли, дозрело до нее, как созревает разум, теряя детскую наивность. Нельзя сказать, что из нее выходило детство: детство было чем-то, чего она никогда не ощущала.
- Все? - спросила Корэл.
- Да, сеньорита.
- Точно?
- Да, сеньорита.
Но она должна была убедиться сама. Прежде Корэл всегда работала охотно - ничего не делалось без нее; но сегодня ей хотелось лечь и уснуть; если не все бананы будут отправлены, виноват будет отец. Она подумала: нет ли у нее температуры - на горячей земле ногам было так холодно.
"Ладно", - подумала она и, перемогая себя, пошла в сарай, отыскала фонарик и включила его. Там, казалось, было совсем пусто. Но она никогда не бросала дело на половине. Корэл прошла к задней стене, держа фонарик перед собой. Откатилась пустая бутылка - она посветила на нее: "Сервеса Монтесума". Затем свет фонарика упал на заднюю стену: внизу, почти у самой земли, кто-то начертил мелом каракули; она подошла ближе: несколько маленьких крестов попало в круг света. Должно быть, он лежал среди бананов и пытался - механически - писать что-то, чтобы совладать со страхом: это единственное, что занимало его мысли. Девочка стояла со своей новой болью и смотрела на крестики; пугающая новость заполнила собой утро; сегодня все, казалось, было особенным.
* * *
Начальник полиции играл в баре в бильярд, когда его отыскал лейтенант. Лицо шефа было обвязано носовым платком, он надеялся, что это облегчит зубную боль. В момент появления лейтенанта он натирал мелом кий, готовясь к сложному удару. Позади на полках стояли бутылки с содовой и желтым безалкогольным напитком - сидралом. Лейтенант остановился в дверях с недовольным видом: зрелище было позорным; ему хотелось искоренить в штабе все, что могло бы вызвать насмешки иностранцев.
- Могу я поговорить с вами? - спросил он.
Шеф поморщился от внезапной боли и с необычайной прытью поспешил к двери. Лейтенант взглянул на его счет. Его отмечали кольца на веревке, протянутой через комнату. Шеф проигрывал.
- Вернусь, - сказал он и пояснил лейтенанту: - Не хочу открывать рта.
Когда они толкнули дверь, кто-то поднял кий и украдкой отодвинул назад одно из колец начальника.
Они шли по улице рядом: толстый и тощий. Было воскресенье, и магазины закрылись в полдень - только это и сохранилось еще от прежних времен. Колокола нигде не звонили. Лейтенант спросил:
- Вы видели губернатора?
- Да. Вы можете делать все, что угодно, - ответил шеф. - Все, что угодно.
- Он вам разрешил?
- На одном условии. - Шеф снова поморщился от боли.
- Каком?
- Если не поймаете его до дождей, отвечать будете вы.
- Если я отвечаю только за это… - мрачно проговорил лейтенант.
- Сами напросились.
- Я доволен.
Лейтенанту казалось, что все, чем он дорожит, брошено теперь к его ногам. Они миновали новое здание Синдиката рабочих и крестьян. В его окне были помещены два издевательских плаката: на одном священник ласкает женщину в исповедальне, а на другом - потягивает церковное вино.
- Скоро мы сделаем эти картинки ненужными, - сказал лейтенант. Он посмотрел на плакаты глазами иностранца: они показались ему варварскими.
- Почему? Они забавны, - сказал шеф.
- Придет день, когда забудут, что здесь когда-то существовала Церковь.
Шеф ничего не ответил. Лейтенант знал, что начальник считает все это чепухой.
- Какие будут приказания? - спросил он резко.
- Приказания?
- Вы мой начальник.
Шеф молчал. Он следил за лейтенантом хитрыми глазками.
- Вы знаете, что я вам доверяю. Действуйте, как считаете нужным.
- Вы дадите письменное подтверждение?
- Нет необходимости. Мы друг друга знаем.
Всю дорогу они препирались из-за полномочий.
- Вам губернатор дал какое-нибудь письменное распоряжение?
- Нет, он сказал, что мы друг друга знаем.
Лейтенант уступил, потому что из них двоих он один был заинтересован в этом деле. К своей карьере он относился равнодушно.
- Буду брать заложников в каждой деревне, - сказал он.
- Тогда он не будет останавливаться в деревнях.
- Вы что, воображаете, будто они не знают, где он? - ядовито проговорил лейтенант. - Он должен встречаться с ними, иначе каков для него смысл во всем этом!
- Действуйте, как знаете.
- Я буду расстреливать столько, сколько потребуется.
- Немного крови никогда не повредит, - ответил шеф с напускной гордостью. - Откуда начнете?
- Думаю, с его прихода, с Консепсьона. А потом, вероятно, с его родных мест.
- Почему оттуда?
- Там он, скорее всего, считает себя в безопасности. - Лейтенант мрачно шагал мимо закрытых магазинов. - Пусть погибнет несколько человек, дело стоит того, но, как вы думаете, поддержит меня губернатор, если в Мехико поднимут шум?
- Вряд ли, - сказал шеф. - Но это то, чего… - Он остановился от приступа боли.