Всего за 14.93 руб. Купить полную версию
- Это то, чего я хотел, - сказал лейтенант.
Он направился к полицейскому участку один, а начальник вернулся в бильярдную. На улице было мало народу: слишком жарко.
"Если бы только у нас имелась хорошая фотография", - думал лейтенант. Он хотел знать, как выглядит его враг.
Пустой площадью завладела стайка детей. Они играли в какую-то непонятную, сложную игру - стенка на стенку: пустая бутылка из-под газировки пролетела по воздуху и разбилась у ног лейтенанта. Рука его невольно потянулась к кобуре, он повернулся и увидел ужас на лице мальчика.
- Ты бросил бутылку?
Серьезные карие глаза впились в него.
- Чем вы занимаетесь?
- Это бомба.
- Ты в меня ее бросил?
- Нет.
- А в кого?
- В гринго.
Лейтенант улыбнулся непривычным движением губ.
- Это хорошо, но надо целиться лучше.
Он оттолкнул разбитую бутылку на дорогу и стал подыскивать слова, чтобы дети поняли, что он их союзник.
- Наверное, этот гринго, - сказал он, - один из тех богатых янки, которые… воображают… - он заметил выражение преданности на лице мальчугана; нужно было как-то откликнуться на это, и лейтенант ощутил в сердце нечто вроде печальной, неутоленной любви.
- Поди сюда! - сказал он.
Ребенок приблизился в то время, как его испуганные товарищи стояли полукругом и смотрели с безопасного расстояния.
- Как тебя зовут?
- Луис.
- Так, - сказал лейтенант, не находя нужных слов. - Ты должен научиться хорошо целиться.
- Я очень бы хотел! - горячо сказал мальчуган. Его глаза были прикованы к кобуре.
- Хочешь посмотреть мое оружие? - спросил лейтенант. Он вытащил из кобуры тяжелый револьвер и протянул его. Дети осторожно приблизились.
- Вот предохранитель. Спусти его! Теперь он готов к стрельбе.
- Он заряжен?
- Он всегда заряжен.
У мальчика высунулся язык. Он сглотнул: у него потекли слюнки, как от запаха пищи. Теперь все они стояли ближе. Один из мальчиков протянул руку и осмелился тронуть кобуру. Дети окружили лейтенанта плотным кольцом. Их робкая радость обступала его со всех сторон, когда он прятал револьвер в кобуру.
- Как он называется?
- Кольт-38.
- Сколько в нем пуль?
- Шесть.
- Вы из него кого-нибудь убивали?
- Пока нет.
От любопытства дети затаили дыхание. Положив руку на кобуру, лейтенант стоял и всматривался в терпеливые карие глаза; это были те, за кого он боролся. Он хотел освободить их детство ото всего, что сделало несчастным его самого, - от нищеты, суеверий, пороков. Они заслуживали правды - правды о пустой, остывающей Вселенной и права выбирать то счастье, какое захотят. Он был вполне готов истребить ради этого сначала Церковь, потом иностранцев, затем - политиканов, а в один прекрасный день - даже своего шефа. Он хотел начать строить с ними новый мир на пустом месте.
- Я хочу… я хочу, - проговорил Луис, словно его желание было таким огромным, что для него не находилось слов.
Лейтенант протянул руку и коснулся мальчика, желая его приласкать, но он не знал, как это делается. Он ущипнул Луиса за ухо и увидел, как тот дернулся от боли; дети разлетелись, точно птицы. А он одиноко зашагал к полицейскому участку - маленький, щеголеватый, полный ненависти, скрывающий свою тайную любовь. На стене в участке гангстер так же упорно глядел на праздник Первого причастия. Кто-то обвел голову священника чернилами, чтобы выделить его среди девичьих и женских лиц; в этом нимбе усмешка на лице казалась непереносимой.
- Есть тут кто-нибудь? - крикнул лейтенант в раздражении. Потом он сел к столу и тут же услышал, как приклад винтовки заскреб об пол.
Часть вторая
Глава I
Мул, на котором ехал священник, внезапно сел под ним; это было неудивительно: им пришлось тащиться по лесу около двенадцати часов. Они двигались на запад, но слух о солдатах заставлял их повернуть на восток; там орудовали краснорубашечники, так что пришлось направиться на север, пробираясь через болота, ныряя в сумрак красных деревьев. Теперь оба они выдохлись, и мул просто сел. Священник слез с седла и рассмеялся. Он чувствовал себя счастливым. Это одно из тех странных открытий, которые делает человек на протяжении своей жизни: какой бы она ни была, в ней есть радостные минуты; всегда можно сказать, что бывает хуже, даже в опасности и беде маятник продолжает качаться.
Он осторожно вышел из леса на заболоченную лужайку; весь штат был таким: река, болото, лес; при свете заходящего солнца он опустился на колени и умыл лицо из бурой лужи, которая, словно черепок обливного кувшина, отразила его круглую, заросшую, исхудавшую физиономию. Она была столь непривычна, что священник улыбнулся - робко и смущенно, как человек, застигнутый врасплох. В прежние времена он часто отрабатывал жесты перед зеркалом и поэтому знал свое лицо, как знает актер. Это был род смирения - свое собственное лицо он считал неподходящим: лицо паяца, пригодное для того, чтобы безобидно шутить с женщинами, но у алтаря неуместное. Он тогда старался изменить его, а сейчас подумал: мне это удалось, они меня теперь ни за что не узнают. Радость охватила его, как хмель бренди, суливший временное избавление от страха, одиночества и многого другого. Присутствие солдат толкало его идти в то самое место, куда ему хотелось больше всего. Шесть лет он избегал его, но теперь не слабость, а долг вел туда - и это нельзя было считать грехом.
Он тихонько толкнул мула.
- Вставай, мул! Вставай.
Маленький, изможденный, в рваной крестьянской одежде, впервые после многих лет, он возвращался домой, словно обычный человек.
В любом случае, даже если бы он мог идти на юг и миновать деревню, это была бы еще одна капитуляция. Прошедшие годы были отмечены рядом мелких капитуляций. Сначала он опускал праздничные и постные дни, потом почти перестал заглядывать в бревиарий и в конце концов потерял его в порту во время одной из попыток бежать. Потом пришла очередь алтарного камня: слишком опасно было его держать, а без него он не имел права служить литургию. Наверное, он подлежал взысканию, но церковная кара казалась чем-то нереальным в штате, где единственная гражданская мера наказания - смерть. Его образ жизни, ставший привычным, походил на треснувшую плотину, через которую просачивается забвение и смывает то одно, то другое. Пять лет назад он открыл путь непростительному греху - отчаянию, но теперь возвращался туда, где оно родилось, со странно легким сердцем, ибо перешел рубеж самого отчаяния. Он знал, что был плохим священником. Для таких, как он, у людей было прозвище - "поп-пропойца", но все падения улетучивались у него из головы; груз его проступков накапливался где-то втайне. "Когда-нибудь, думал он, они окончательно заглушат источник благодати". Пока же он продолжал нести этот груз, с приступами страха и усталости, с беспечным легкомыслием.
Разбрызгивая грязь, мул перешел поляну, и они снова углубились в лес. То, что священник больше не отчаивался, конечно, не значило, что проклятие с него снято - просто тайна постепенно становилась слишком непостижимой: проклятый влагал в уста людям тело Господне. Странный служитель Божий, принадлежащий дьяволу. Голову его наполняла наивная мифология: архангел Михаил, облаченный в латы, поражал дракона, и ангелы низвергались в пространство, словно кометы, с прекрасно струящимися волосами, за то, что испытывали зависть к людям, которым, по словам одного из Отцов Церкви, Бог даровал необычайную привилегию жизни - этой жизни.